Михаила словно током ударило. Он вспомнил жену, вспомнил, как она плакала по ночам, глядя на пустую детскую кроватку. Вспомнил её слова перед смертью:
— Миша, ты только не ожесточись. Любви в тебе много, всё у тебя будет отлично...
Ребёнок держал его, не отпускал. Доверял ему свою жизнь, которая висела на волоске.
Михаил медленно выдохнул. Решение пришло само собой.
— Не затихнет, — хрипло сказал он.
Он быстро стянул с себя тёплый бушлат на меху. Оставшись в одном свитере на пронизывающем ветру, он бережно вынул ребёнка из коробки и завернул в свою куртку, создавая тёплый кокон.
— Миша, ты что? — ахнула Анна. — Тебя же посадят или уволят! Авдеев узнает, уволит!
Михаил посмотрел на окна третьего этажа, где горел свет в платной палате. Там праздновали рождение наследника, там пили коньяк и считали миллионы. А здесь, у мусорных баков, начиналась настоящая жизнь.
— Плевать, — сказал он спокойно. — Пусть попробует. Оформляй, Аня, что не выжила. Или что хочешь, пиши. А она моя будет.
Он прижал свёрток к груди и быстрым шагом направился к своей «Газели». В кабине работала печка, там было тепло.
Время — странная материя. В особняке Авдеевых оно текло тягуче, как дорогой коньяк в хрустальном бокале, застывая в золотых рамах картин и глянцевых поверхностях мраморных полов.
А в маленькой однушке Михаила Журавлёва на окраине города время неслось вскачь — от зарплаты до зарплаты, от одной стоптанной пары ботинок до другой.
Руслану семь лет.
На ухоженном газоне элитного посёлка Барвиха играл мальчик. На нём был костюмчик от Gucci, который стоил больше, чем вся мебель в квартире Михаила. Рядом с Русланом прыгал щенок — породистый веймаранер, подарок отца на день рождения. Щенок был глупым, весёлым и хотел играть. Он схватил Руслана за штанину, слегка потянув.
Руслан нахмурился. Его лицо — пухлое, с капризно изогнутым ртом — исказилось злобой.
— Нельзя! — крикнул он. — Фу!
Щенок не послушался и снова гавкнул, виляя хвостом.
Тогда Руслан с размаху ударил собаку ногой в живот. Удар был сильным, расчётливым. Щенок взвизгнул, отлетел в сторону и заскулил, поджимая лапу.
С террасы за этой сценой наблюдал Роман. Он пил утренний кофе, просматривая котировки акций на планшете. Рядом сидела Ирина. Она вздрогнула от визга собаки и выронила ложечку.
— Рома! — ахнула она. — Ты видел? Он же покалечил животное! Надо наказать, объяснить!
Роман неторопливо сделал глоток. Его губы тронула едва заметная усмешка.
— Зачем? Щенок не слушался. Руслан показал, кто здесь хозяин. Растёт доминант, Ира. Хищник. В моём бизнесе слабых надо давить, иначе раздавят тебя. Пусть тренируется на кошках... то есть на собаках.
— Но это жестокость!
Ирина вскочила. Она была бледной и осунувшейся. За семь лет жизни с пустой колыбелью в сердце она превратилась в тень.
Роман смерил её ледяным взглядом.
— Сядь, не портишь аппетит своей моралью. Ты стала слишком нервной, дорогая. Вечно ноешь, вечно глаза на мокром месте. Ты портишь атмосферу успеха в этом доме.
— Я скорблю по дочери! — выкрикнула она, впервые за долгое время повысив голос.
Роман отложил планшет. Звук удара пластика о стеклянный стол прозвучал как выстрел.
— Нет у тебя дочери. И не было. Запомни это. Ты мне больше не жена, Ира. Ты — инкубатор, который выдал наследника. И то с браком в комплекте. Переезжай в западное гостевое крыло. Я хочу видеть за этим столом улыбки, а не твою кислую физиономию.
В тот вечер Ирина впервые налила себе полный бокал виски без льда.
Жидкость обожгла горло, но притупила боль. Руслан, пробегая мимо её комнаты, даже не заглянул к матери. Он пинал мяч об стену, представляя, что это чья-то голова.
В кабинете ортопеда пахло спиртом. Врач — пожилой мужчина с уставшими глазами — крутил в руках рентгеновский снимок.
— Михаил Ильич, тянуть больше нельзя. Ножка растёт неправильно, сустав деформируется. Если не сделать операцию сейчас, девочка останется хромой на всю жизнь, и боли будут адские.
Михаил сидел на краешке стула, комкая в огромных кулаках старую кепку. Даша сидела у него на коленях, болтая здоровой ножкой и разглядывая плакат с человеческим скелетом.
— Сколько? — глухо спросил Михаил.
Врач назвал сумму. Для олигарха Авдеева это был один ужин в ресторане. Для автомеханика Журавлёва — космос.
В тот же вечер Михаил выгнал из гаража свою «Волгу». Машина блестела — он перебрал в ней каждый винтик. Это была память об отце. Покупатель — перекупщик — ходил вокруг, сбивая цену.
— Ну, Мишаня, старая же кляча. Движок, конечно, зверь, но кузов... Дам половину.
- Бери.
Михаил не торговался. Ему было плевать на железо. Ему нужно было, чтобы Даша бегала.
Денег не хватило. На следующий день Михаил поехал в деревню. Отцовский дом — пятистенок, который он строил своими руками ещё с батей, — ушёл за бесценок дачникам из Москвы.
Когда они вернулись после операции домой, в пустой квартире из еды были только макароны и банка солёных огурцов. Михаил варил макароны, стараясь не греметь кастрюлей. Даша сидела на кухне, её нога была в гипсе. На столе стояла коробка.
— Пап, а это что? — спросила она.
Михаил поставил перед ней тарелку с пустыми макаронами, политыми маслом.
— А это, доча, тебе. Открой.
Даша открыла коробку. Там лежали ботинки. Настоящие, ортопедические, из мягкой кожи, с высоким берцем и специальной стелькой. Они стоили как крыло самолёта, но они были необходимы для реабилитации.
— Красивые, — прошептала Даша, прижимая ботинок к щеке.
— Папа, ты почему не ешь?
— А я, доча, на работе поел. Сытый я. Ешь давай, тебе расти надо. Кости кальций любят.
Михаил отвернулся к окну, чтобы дочь не видела его глаз. В животе урчало от голода, но на душе было спокойно. Она будет ходить.
Даше восемь лет.
— Ай, папа, больно!
Михаил замер. В его руках — чёрных от мазута, с загрубевшей кожей, похожей на наждак — шелковистые детские волосы казались чем-то инородным. Он пытался заплести косички. Сегодня было первое сентября, второй класс. Даша хотела быть красивой.
— Прости, кнопка, — пропыхтел Михаил.
На лбу у него выступил пот. Перебирать карбюратор было проще. Там всё железное, понятное, а тут живое, тонкое. Его толстые, негнущиеся пальцы путались в лентах. Бант выходил кривым, похожим на сдувшийся шарик.
— Давай я сама, — вздохнула Даша.
— Нет уж, сиди. Отец сказал — заплетёт, значит заплетёт.
Он высунул язык от усердия, стараясь действовать нежнее. Наконец коса была готова. Не идеальная, чуть растрёпанная, но тугая.
Даша посмотрела в зеркало.
— Спасибо, папочка.
Она вскочила, обвила руками его шею и звонко поцеловала в щеку, густо поросшую щетиной. Михаил замер, боясь пошевелиться. В этом поцелуе, в этих тонких ручках была вся его жизнь. Вся его правда.
— Беги, стрекоза. Портфель не забудь.
Руслану шестнадцать лет.
Тёмно-синий BMW летел по Кутузовскому проспекту, игнорируя камеры и разметку. За рулём сидел Руслан. Прав у него, конечно, ещё не было — отец подарил машину на вырост, — но кто будет проверять сына Авдеева?
На пешеходном переходе загорелся красный. Женщина с сумками шагнула на зебру. Руслан отвлёкся на сообщение в телефоне. Удар был глухим. Женщину бросило на обочину, сумки разлетелись, по асфальту покатились апельсины.
Руслан ударил по тормозам, машину занесло. Он вышел, осмотрел бампер. На дорогом пластике была трещина.
— Чёрт, — выругался он. — Только из салона...
К лежащей женщине он даже не подошёл — она не шевелилась. Вокруг начали собираться люди, кто-то кричал, снимал на телефон. Руслан достал iPhone, набрал номер отца. Руки не дрожали.
— Пап, тут проблема. Какая-то кегля под колёса бросилась. Да, прямо на капот. Бампер в хлам. Что? Нет, она там валяется вроде. Не знаю, живая или нет, мне плевать — она мне тачку поцарапала. Реши вопрос, а? Тут менты едут...
Роман решил. Через час приехали свои люди. Записи с камер исчезли. Свидетелям объяснили, что они ничего не видели. Женщину — она выжила, но осталась инвалидом — обвинили в переходе в неположенном месте, сунули денег на лечение и заставили подписать отказ от претензий.
Вечером дома Роман налил сыну коньяка.
— Запомни, Руслан, — сказал он, глядя, как сын болтает янтарную жидкость в бокале. — Законы написаны для бедных. Для нас существуют только договорённости и цена вопроса. Но в следующий раз будь аккуратнее. Бампер ждать из Германии месяц.
Руслан усмехнулся. Он понял урок. Ему можно всё.
Даше четырнадцать лет.
В ванной было тихо, только капала вода из старого крана. Даша стояла перед зеркалом. В руках у неё был тональный крем — самый дешёвый, какой она смогла купить на карманные деньги. Она мазала левую щёку, слой за слоем, пытаясь скрыть багровое пятно, которое с возрастом стало ярче.
В школе сегодня новый мальчик, Дима, громко спросил на перемене:
— Эй, Журавлёва, ты что, в краску упала или тебя били?
Весь класс засмеялся. Даша тёрла лицо ватным диском, размазывая крем вместе со слезами. Пятно не исчезало. Оно проступало сквозь грим грязно-серым синяком.
— Урод... — шептала она. — Я урод. За что?
Дверь скрипнула. На пороге стоял Михаил.
Он увидел заплаканное лицо дочери, тюбик крема в раковине. Подошёл сзади, положил тяжёлые руки ей на плечи. В зеркале они отражались вдвоём — хрупкая девочка с меткой и огромный, похожий на медведя мужчина.
— Кто обидел? — тихо спросил он. Голос стал таким, каким бывает перед дракой.
— Никто. Я сама...
— Папа, почему я такая? Почему у всех лица чистые, а у меня это...
Михаил развернул её к себе. Взял её лицо в свои ладони — шершавые, как кора дуба.
— Слушай меня, Даша, и запомни на всю жизнь. Дураки они, слепые. Это не пятно.
- А что это?
- Это тебя Бог поцеловал. Просто когда он тебя целовал, он очень сильно прижался. Потому что любил тебя больше других. Пометил, чтобы не потерять в толпе. Ты особенная, доча. У тебя душа светится. А... с лица воду не пить. Главное — чтобы человеком была, а ты у меня — золото.
Даша шмыгнула носом.
— Правда?
— Самая настоящая. А крем этот выбрось. Нечего прятать то, что Бог дал.
С того дня Даша больше не замазывал щёку. Она научилась носить своё клеймо как орден. Она стала лучше учиться.
Она решила: раз Бог её пометил, значит, у неё есть миссия. Она будет спасать людей.
продолжение
👇👇👇