Двенадцать лет. Четыре тысячи триста восемьдесят дней. Примерно столько раз Светлана слышала, что делает что-то неправильно.
И вот сейчас, двадцать седьмого декабря, стоя посреди чужой кухни с ножом в руках, она наконец поняла: хватит.
— Тогда я, наверное, поеду домой, — сказала Светлана и поставила тарелку с нарезанной колбасой обратно в холодильник.
Галина Петровна застыла с ножом в руке.
— Это ещё что за демарш?
— Не демарш. Просто поеду.
— За три дня до Нового года? Андрей, ты слышишь, что твоя жена говорит?
Андрей сидел в комнате и делал вид, что смотрит телевизор. На самом деле он уже пятнадцать минут прислушивался к разговору на кухне и прикидывал, как бы ему не оказаться крайним. Получалось плохо.
— Свет, ну ты чего? — крикнул он, не вставая с дивана. — Мы же договорились.
— Мы договорились приехать на праздники, а не на показательные выступления по фигурному катанию, — ответила Светлана, выходя в коридор.
Галина Петровна положила нож на стол с таким видом, будто это стоило ей невероятных усилий.
— Значит, я показательные выступления устраиваю? Интересно. Очень интересно.
— Мама, давай без драмы, — попросил Андрей, всё ещё не двигаясь с места.
— А я и не устраиваю драму. Это твоя жена устраивает. Я просто попросила нарезать колбасу кружочками, а не как попало.
Двенадцать лет назад всё было иначе. Или казалось, что иначе — Светлана уже сама не понимала разницы.
Андрей привёз её знакомиться с мамой на майские праздники. Они встречались три месяца, и Светлана волновалась так, будто шла на собеседование в крупную корпорацию. В каком-то смысле так оно и было.
Квартира пахла ванилью и свежей выпечкой. Галина Петровна встречала их в красивом платье и с идеальной укладкой — ни одного волоска не выбивалось из причёски.
— Какая милая девочка, — сказала она тогда, разглядывая Светлану с головы до ног. — Андрюша, у тебя хороший вкус.
Светлане было двадцать шесть, и слово «девочка» её даже порадовало. Приятно, когда тебя считают молодой.
— Садитесь, садитесь, я тут немного приготовила.
Стол ломился от еды. Салатов было пять видов, горячего — три. Галина Петровна суетилась, подкладывала, ухаживала, расспрашивала Светлану о работе, о родителях, о планах на жизнь.
Всё было так мило, так по-домашнему. Светлана подумала тогда, что ей повезло. Свекровь — не монстр, не деспот, а приятная интеллигентная женщина, с которой можно найти общий язык.
На прощание Галина Петровна обняла её и шепнула на ухо:
— Я так рада, что Андрюша наконец нашёл нормальную девушку. А то всё какие-то легкомысленные попадались.
Светлана уезжала окрылённая. Она не знала тогда, что слово «нормальная» в устах Галины Петровны имело очень конкретное значение: послушная, удобная, не спорящая.
Первый звоночек прозвенел через месяц после свадьбы. Они приехали к Галине Петровне на воскресный обед, и Светлана предложила помочь на кухне.
— Давай я порежу салат.
— Порежь, — согласилась свекровь. — Только огурцы режь вдоль, а потом поперёк. И помидоры дольками, не кубиками.
— Хорошо.
Светлана старалась. Резала аккуратно, почти по линейке. Галина Петровна подошла, посмотрела и вздохнула.
— Ну вот видишь, неровно получается. Дай я сама.
Она мягко отстранила Светлану от разделочной доски и принялась перерезать уже нарезанные овощи.
— Не обижайся, солнышко. Просто у меня система, я привыкла всё делать определённым образом.
Светлана не обиделась. Подумаешь, у человека свои привычки. Все люди разные. Мало ли кто как режет салат.
Потом была история с полотенцами. Галина Петровна приехала к ним в гости, осмотрела ванную и покачала головой.
— Светочка, полотенца нужно вешать лицевой стороной наружу. И выравнивать по краю.
— Зачем?
— Как зачем? Чтобы красиво было. А у тебя тут как в общежитии.
Светлана промолчала. Андрей промолчал тоже. Он вообще предпочитал не вмешиваться в отношения мамы и жены, искренне полагая, что женщины сами разберутся.
К пятому году брака Светлана выучила наизусть все правила жизни по Галине Петровне.
Тарелки в сушилке ставятся только вертикально. Чашки на полке поворачиваются ручками в одну сторону. Вилки в ящике кладутся зубцами вверх. Покрывало на кровати заправляется с загибом ровно в двадцать сантиметров — не больше, не меньше. Занавески в спальне должны быть задёрнуты днём, чтобы не выгорала мебель. Холодильник протирается изнутри каждую неделю.
Галина Петровна приезжала регулярно, обходила квартиру и выдавала замечания. Сначала деликатно, потом всё более прямо.
— Света, ну что это за бардак?
Светлана оглядывала кухню и не понимала, о чём речь. Кухня как кухня. Чистая, убранная.
— Где бардак?
— Ну вот же, губка лежит не на месте. И доска неправильно стоит.
— Галина Петровна, это губка. Она лежит около раковины.
— Она должна лежать в специальном держателе. Я же тебе подарила держатель для губки, куда ты его дела?
— Он неудобный.
— Неудобный? — Галина Петровна выглядела так, будто Светлана оскорбила всех её предков до седьмого колена. — Это японский держатель, я его в специальном магазине покупала.
Андрей в таких случаях предпочитал исчезать. Выходил покурить, уходил в магазин за хлебом, вспоминал про срочное дело на работе. Светлана оставалась один на один со свекровью.
Она пыталась поговорить с мужем.
— Андрей, ты можешь объяснить маме, что у нас своя жизнь?
— Свет, ну ты же понимаешь, она так воспитана. Она не со зла.
— Я знаю, что не со зла. Но меня это напрягает.
— Потерпи. Она пожилой человек, её не переделаешь.
Галине Петровне было пятьдесят три года. Не то чтобы глубокая старость. Но Светлана терпела.
Через год после свадьбы родилась Маша. И тут началось по-настоящему.
Галина Петровна переехала к ним на первые три месяца — помогать. Помощь заключалась в том, что она контролировала каждое движение Светланы.
— Ты неправильно держишь ребёнка. Головку надо выше.
— Зачем ты её так одеваешь? Ей же жарко.
— Почему ты кормишь её в этой позе? Так неудобно.
— Ты её перекармливаешь.
— Ты её недокармливаешь.
— Почему она плачет? Что ты с ней сделала?
Светлана не спала, не ела нормально, молоко пропадало от нервов. Она плакала в душе, чтобы никто не видел. Потом выходила с красными глазами и говорила, что попало мыло.
Андрей ничего не замечал. Или не хотел замечать.
— Мама, по-моему, тебе пора домой, — сказала наконец Светлана, когда Маше исполнилось три месяца.
Галина Петровна посмотрела на неё как на предательницу.
— Я думала, я вам помогаю.
— Вы помогаете. Но мне нужно научиться справляться самой.
— То есть ты меня выгоняешь.
— Я не выгоняю. Я прошу дать мне возможность быть матерью.
Галина Петровна уехала. Но обида осталась. Она звонила Андрею каждый день и жаловалась на неблагодарную невестку. Андрей послушно передавал жалобы жене.
— Мама говорит, что ты её унизила.
— Я её не унижала. Я попросила уехать.
— Она хотела как лучше.
— Андрей, она меня довела до ручки. Я не могла нормально покормить ребёнка, потому что она стояла над душой и комментировала каждое моё движение.
— Ну она же хотела помочь.
Светлана поняла тогда, что разговаривать с мужем на эту тему бесполезно. Он был намертво впаян в материнскую систему координат и искренне не видел проблемы.
Маше исполнилось шесть, и Галина Петровна решила, что внучке пора заняться чем-то полезным.
— Я записала её на гимнастику, — объявила она однажды.
— Как записала? — не поняла Светлана. — Куда?
— В секцию художественной гимнастики. У меня знакомая там тренер. Маша гибкая, у неё получится.
— Но мы не собирались её никуда записывать. Она маленькая ещё.
— В шесть лет уже поздно начинать, между прочим. Все нормальные мамы отдают детей в спорт с четырёх.
— Галина Петровна, вы не можете записывать моего ребёнка куда-то без моего согласия.
— А что такого? Я же хотела как лучше.
Андрей, как обычно, занял нейтральную позицию.
— Свет, ну раз уже записала — пусть походит. Попробует, не понравится — бросит.
Маша ходила на гимнастику два года. Плакала перед каждой тренировкой, ненавидела растяжку, жаловалась, что ей больно. Тренер хвалила её данные, но дочь приходила домой с красными глазами.
Галина Петровна говорила, что это характер закаляет.
— Никакого характера она не закаляет, — говорила Светлана мужу. — Маша ненавидит гимнастику.
— Пусть потерпит. Мама говорит, что через год будет легче.
Маша терпела. Светлана терпела. Все терпели — кроме Галины Петровны.
К десятому году брака Светлана уже не пыталась спорить. Было проще согласиться, сделать как велят и получить одобрение, чем объяснять, почему она хочет по-другому.
Галина Петровна выбирала, какие занавески повесить в детской. Галина Петровна решала, куда они поедут в отпуск. Галина Петровна определяла меню на праздничный стол.
— Мам, а может, в этот раз Света сама приготовит? — однажды робко предложил Андрей.
— Света? Приготовит? — Галина Петровна рассмеялась. — Нет, ну ты видел, как она готовит? Это же катастрофа.
Светлана готовила нормально. Не хуже других. Но в присутствии свекрови она делала всё неправильно. Соль сыпала не так. Огонь убавляла не вовремя. Масло наливала не то.
Однажды они с подругой Леной сидели в кафе, и Светлана вдруг расплакалась. Просто так, без повода. Лена испугалась.
— Свет, что случилось?
— Ничего. Всё хорошо.
— Не ври мне. Что-то серьёзное?
— Да нет. Просто я устала.
— От чего устала?
Светлана хотела сказать «от всего», но это прозвучало бы слишком размыто. Она попыталась объяснить, но слова застревали в горле. Как объяснить, что тебя годами душат любовью и заботой? Что каждое твоё решение оспаривается? Что ты давно уже не чувствуешь себя взрослым человеком?
— Свекровь достала? — угадала Лена.
— Да не достала. Она вообще-то хорошая. Помогает.
— Ага. Помогает. Я знаю эту помощь.
— Нет, правда. Она нам много помогает. С Машей сидит, когда надо. Деньгами помогала, когда на машину копили.
— Но?
— Но я задыхаюсь, — сказала Светлана и сама удивилась, что произнесла это вслух.
В ноябре прошлого года случилась история с днём рождения. Маше исполнялось одиннадцать, и она хотела отметить с подружками в кафе. Светлана всё организовала: заказала столик, договорилась насчёт торта, позвала девочек из класса.
За три дня до праздника позвонила Галина Петровна.
— Светлана, я тут подумала. Какое кафе? Это же дорого и негигиенично. Давайте лучше у меня дома отметим. Я приготовлю праздничный стол, будет всё как положено.
— Галина Петровна, Маша хочет в кафе. Мы уже всё заказали.
— Отмени. Скажи, что планы поменялись.
— Но она ждёт.
— Подождёт. Что она понимает в одиннадцать лет? А в кафе вы неизвестно что съедите, ещё отравитесь.
Светлана попыталась объяснить мужу, что нельзя отменять то, что уже обещано ребёнку.
— Андрей, это её день рождения. Она сама выбрала кафе. Почему мы должны делать так, как хочет твоя мама?
— Потому что мама хочет помочь. Она потратится на стол, постарается.
— Но Маша не просила её стараться.
— Свет, ну что тебе, жалко? Отметим дома, потом в кафе как-нибудь сходите.
День рождения отметили у Галины Петровны. Маша сидела надутая весь вечер. Подружки не пришли, потому что их родители не захотели везти детей на другой конец города. Галина Петровна приготовила стол на двадцать персон и обижалась, что никто не ест.
— Я так старалась, а вы даже не попробовали мой холодец.
Светлана ела холодец. Давилась, но ела.
И вот теперь, двадцать седьмого декабря, они приехали к Галине Петровне встречать Новый год. Так было каждый год последние одиннадцать лет. Не к родителям Светланы, не в ресторан, не дома втроём — всегда у Галины Петровны.
Светлана привезла с собой продукты. Колбасу, сыр, фрукты. Хотела помочь с готовкой.
— Давай я порежу колбасу.
— Порежь.
Она резала как умела. Обычными кружочками, как режут все нормальные люди.
Галина Петровна подошла, посмотрела и выдохнула так, будто увидела что-то ужасное.
— Светлана, ну что это?
— Что?
— Это что за нарезка?
— Обычная нарезка.
— Обычная? Ты режешь криво, куски разной толщины. Я же сто раз показывала, как надо.
— Галина Петровна, это колбаса. Её всё равно съедят.
— А я хочу, чтобы на моём столе всё было красиво. Это так сложно понять?
Светлана почувствовала, как внутри что-то лопнуло. Не от злости — от усталости. Двенадцать лет она резала эту колбасу. Двенадцать лет её нарезка была неправильной.
— Тогда я, наверное, поеду домой, — сказала она.
Андрей наконец встал с дивана и вышел в коридор.
— Свет, ну что за ерунда? Из-за колбасы истерику устраивать?
— Я не устраиваю истерику. Я спокойно говорю, что хочу уехать.
— Куда ты поедешь? До Нового года три дня.
— Домой поеду. У нас есть дом, если ты помнишь.
Галина Петровна стояла в дверях кухни со скорбным лицом.
— Вот всегда так. Хочешь сделать как лучше, а тебя ещё и виноватой выставляют.
— Мама, подожди, — попросил Андрей. — Света, давай поговорим нормально.
— О чём?
— О том, что происходит. Ты же не из-за колбасы.
Светлана рассмеялась. Сама не ожидала от себя этого смеха — сухого, усталого.
— Конечно, не из-за колбасы. Колбаса — это так, верхушка айсберга.
— Какого айсберга? — не понял Андрей.
— Такого. Двенадцать лет я неправильно режу колбасу. Неправильно вешаю полотенца. Неправильно кормлю ребёнка. Неправильно готовлю. Неправильно живу.
— Никто не говорил, что ты неправильно живёшь.
— Серьёзно? Твоя мама каждый раз указывает мне, что я делаю не так. И ты ни разу за меня не заступился.
— Я не заступился? Да я всегда на твоей стороне.
— На моей стороне — это когда ты молчишь в углу, пока меня отчитывают?
Галина Петровна всплеснула руками.
— Отчитывают? Я тебя отчитываю? Господи, какие мы нежные.
— Мама, помолчи, пожалуйста, — попросил Андрей.
Это было впервые за двенадцать лет, когда он попросил мать помолчать. Светлана застыла от неожиданности.
Они ушли в комнату, где спала Маша. Девочка проснулась от шума и сидела на кровати, обхватив колени руками.
— Вы ругаетесь?
— Нет, зайка. Просто разговариваем.
— А почему бабушка кричала?
— Бабушка не кричала. Она просто расстроилась.
— Из-за чего?
Светлана посмотрела на дочь. Машка была умной девочкой. Всё понимала, всё замечала.
— Из-за того, что мама хочет уехать домой.
— А почему ты хочешь уехать?
— Потому что устала.
Маша помолчала, теребя край одеяла. А потом сказала то, чего Светлана не ожидала:
— Я тоже устала.
— От чего, солнышко?
— От бабушки. Она всё время говорит, что я что-то делаю не так. Что я неаккуратно ем. Что я громко разговариваю. Что я неправильно сижу.
Светлана обняла дочь. Прижала к себе крепко-крепко.
— Почему ты мне раньше не говорила?
— А ты бы что сделала?
Хороший вопрос. Правильный вопрос. Что бы она сделала?
Андрей вышел из комнаты и вернулся через полчаса. Лицо у него было растерянное.
— Мама обиделась. Закрылась в спальне.
— Бывает.
— Свет, может, всё-таки помиримся? Ну подойди к ней, скажи, что погорячилась.
— Я не погорячилась.
— Ну хотя бы ради праздника. Ради Машки.
— Ради Машки я и хочу уехать. Ты слышал, что она сказала? Она тоже устала от бабушкиного контроля.
— Машка преувеличивает. Она ребёнок.
— Ребёнок, который несколько лет ходил на гимнастику, которую ненавидел. Потому что бабушка так решила.
— Это другое.
— Нет, Андрей. Это всё одно и то же. Твоя мама решает за всех. За меня, за тебя, за Машу. А мы молчим и терпим.
Они сидели молча. За стеной Галина Петровна демонстративно гремела посудой.
— Ладно, — сказал наконец Андрей. — Давай завтра утром уедем. Переночуем, а утром уедем.
— Я хочу сейчас.
— Сейчас темно. Куда ты поедешь на ночь глядя?
Светлана посмотрела на часы. Было девять вечера. До Нового года — три дня. До свободы — одна ночь.
— Хорошо. Утром.
Ночью Светлана не спала. Лежала и смотрела в потолок. Рядом сопел Андрей.
Она вспоминала свою жизнь за последние двенадцать лет. Как постепенно сужалось пространство вокруг неё. Как каждое её решение проходило через фильтр Галины Петровны. Как она перестала выбирать себе одежду — свекровь всё равно скажет, что не идёт. Как перестала приглашать гостей — свекровь обязательно приедет и будет руководить процессом. Как перестала мечтать о чём-то своём — на всё найдётся возражение.
Она вспомнила, как пять лет назад хотела выйти на работу. Маша подросла, пошла в школу, можно было найти что-то интересное.
— Какая работа? — сказала тогда Галина Петровна. — Ребёнок ещё маленький. И потом, Андрей хорошо зарабатывает. Зачем тебе работать?
— Мне хочется.
— Хочется ей. А кто будет дочь из школы забирать? Кто будет уроки проверять? Я, что ли?
Светлана не пошла на работу. Осталась дома. Забирала дочь, проверяла уроки, готовила обеды, терпела.
Она лежала и думала: в какой момент она перестала быть собой? В какой момент её жизнь стала чужой?
Утром Светлана встала раньше всех, собрала вещи и вынесла сумку в коридор.
Галина Петровна вышла из спальни в халате. Лицо припухшее, глаза красные — видно, тоже не спала.
— Что это значит?
— Мы уезжаем.
— Уезжаете? А праздник?
— Отметим дома.
— Втроём? Это несерьёзно.
— Почему несерьёзно? Мы семья.
— Семья — это все вместе. Я что, не семья?
Светлана посмотрела на свекровь. Галина Петровна стояла в дверях, невысокая, в мятом халате, и выглядела совсем не такой грозной, как обычно. Просто уставшая пожилая женщина.
— Вы семья, — сказала Светлана. — Но и мы с Машей тоже семья. И иногда мы хотим быть отдельно.
— Я не понимаю. Что я такого сделала?
— Вы ничего особенного не сделали. Вы делаете это двенадцать лет. Каждый день, по чуть-чуть.
— Что я делаю?
— Вы контролируете. Всё и всех. Как резать колбасу. Как вешать полотенца. Куда отдавать ребёнка. Где мне работать. Как нам жить.
— Я просто помогаю. Хочу, чтобы у вас всё было хорошо.
— Галина Петровна, «хорошо» у каждого своё. И я хочу сама определять, что для меня хорошо. Для моей семьи.
Свекровь молчала. Она явно не понимала, о чём речь. Или не хотела понимать.
— Ты преувеличиваешь, — сказала она наконец. — Тебе просто нужно отдохнуть. Нервы расшатались.
Светлана не стала спорить. Бесполезно.
Андрей вывел заспанную Машу в коридор.
— Мы правда уезжаем? — спросила девочка.
— Правда.
— А бабушка?
— Бабушка останется здесь.
— Она обидится.
— Наверное.
— А папа с нами едет?
Светлана посмотрела на мужа. Андрей стоял между матерью и семьёй с видом человека, которого сейчас разорвут пополам.
— Папа тоже поедет с нами, — сказал он. И добавил, обращаясь к матери: — Если хочешь — приезжай к нам. Тридцать первого. На праздник.
Галина Петровна ахнула.
— Андрюша, ты что? Вы меня бросите одну на Новый год?
— Мама, я тебя приглашаю. Приезжай к нам.
— К вам? Как гостья?
— Как бабушка. Как мама. Но на один день.
Галина Петровна смотрела на сына так, будто он ударил её. Потом перевела взгляд на Светлану.
— Это ты его настроила.
— Нет, мама, — сказал Андрей. — Это я сам понял. Свете плохо. Маше плохо. И мне, если честно, тоже непросто. Мы поедем домой.
— Я столько для вас делала. Помогала. Деньгами помогала. Время своё тратила.
— Мы знаем, мама. Спасибо.
— И вот так вы мне платите?
Андрей взял сумку и открыл дверь.
— Мама, мы не платим. Мы просто хотим жить своей жизнью. Это не значит, что мы тебя не любим. Это значит, что мы выросли.
Они вышли на лестничную клетку. Галина Петровна осталась стоять в дверях — маленькая фигура в мятом халате на фоне освещённой прихожей.
В машине было тихо. Маша смотрела в окно на проплывающие мимо дома.
— Папа, а бабушка приедет на Новый год?
— Не знаю, зайка. Может, приедет.
— А если не приедет?
— Значит, будем втроём.
— Это плохо?
— Нет. Это нормально.
Светлана сидела на переднем сиденье и смотрела на дорогу. Она не чувствовала радости. Не чувствовала облегчения или победы. Внутри была пустота — та особенная пустота, которая бывает, когда что-то наконец заканчивается.
Андрей вёл машину молча. Через полчаса он сказал:
— Свет, прости меня.
— За что?
— За то, что я молчал. Все эти годы. За то, что не видел. Или не хотел видеть.
— Ты не молчал. Ты просто был на её стороне.
— Я думал, что я посередине. Думал, так будет легче всем.
— Посередине — это тоже на её стороне, Андрей. Потому что я была одна.
Он кивнул. Руки на руле чуть дрогнули.
— Я понял. Теперь понял.
Светлана не знала, правда ли он понял. Но впервые за двенадцать лет он хотя бы попытался услышать.
Тридцать первого декабря Галина Петровна не приехала.
Она прислала сообщение Андрею: «Раз я вам не нужна, празднуйте без меня. Как-нибудь обойдусь».
Андрей показал телефон жене.
— Что ответить?
— Ничего. Она ждёт, что мы прибежим извиняться. Не побежим.
— Свет, это жестоко.
— Жестоко — это двенадцать лет говорить человеку, что он всё делает неправильно. А сейчас я просто не бегу. Впервые за двенадцать лет.
Они накрыли стол втроём. Маша помогала резать салат. Огурцы получились кривые, помидоры — разного размера. Никто не сделал замечания. Никто не вздохнул. Никто не перерезал заново.
В одиннадцать вечера Галина Петровна позвонила.
— Андрюша, мне плохо. Приезжай.
Андрей посмотрел на жену. В его глазах был вопрос и страх.
— Что делать?
— Позвони ей. Узнай, что случилось.
Он позвонил. Говорил минут десять. Потом положил трубку.
— Ей просто одиноко. Ничего не болит, ничего не случилось. Сидит одна и жалеет себя.
— Пригласи её.
— Ты уверена?
— Пригласи. Пусть приедет.
Галина Петровна приехала в половине первого ночи. Новый год уже наступил. Она вошла в квартиру с прямой спиной и поджатыми губами — с видом человека, который делает огромное одолжение.
— С Новым годом, — сказала Светлана.
— С Новым годом, — ответила свекровь.
Они стояли друг напротив друга в тесной прихожей. Между ними было двенадцать лет невысказанных обид, проглоченных слёз, молчаливого терпения.
— Есть будете? — спросила Светлана.
— Буду.
Галина Петровна прошла в комнату. Села за стол. Посмотрела на тарелку с салатом — тем самым, с кривыми огурцами и неровными помидорами.
Светлана напряглась, ожидая комментария.
Свекровь взяла вилку и начала есть. Молча.
Через неделю Галина Петровна позвонила.
— Светлана, я тут подумала. Наверное, я действительно была слишком… настойчива. Иногда.
— Иногда?
Пауза. Тяжёлый вздох в трубке.
— Ну ладно. Часто. Но я же хотела как лучше. Ты же понимаешь?
— Я понимаю, Галина Петровна.
— Можешь звать меня просто Галя. Если хочешь.
Светлана чуть не выронила телефон.
— Хорошо. Галя.
— Я приеду на днях? Хочу Машку увидеть. Соскучилась.
— Приезжайте.
— И я больше не буду говорить про колбасу. Обещаю.
Она положила трубку. Андрей смотрел на неё с немым вопросом.
— Что сказала?
— Сказала, что больше не будет говорить про колбасу.
— Это победа?
Светлана подумала.
— Нет. Это не победа. Это начало.
Маша выглянула из своей комнаты, услышав разговор.
— Бабушка приедет?
— Приедет.
— И будет ругаться?
— Не знаю, зайка. Посмотрим.
Светлана пошла на кухню. Открыла холодильник. Достала колбасу.
Нарезала — как умела. Кривыми кусками, разной толщины.
Положила на тарелку. Отошла на шаг. Посмотрела.
Красиво получилось.