Она сказала «нет». Одно короткое слово — и мир рухнул.
Нет, не мир. Всего лишь традиция. Но для её мужа это было одно и то же.
Грохот кастрюль на кухне заглушал даже телевизор, который в гостиной надрывался очередным предновогодним концертом. Ольга смахнула со лба прилипшую прядь, посмотрела на часы и тяжело выдохнула. Двадцать девятое декабря. День «Х» минус два.
На столе уже выстроилась батарея банок: горошек, кукуруза, маринованные грибы. В раковине размораживалась утка — огромная, бледная, словно жертва неудачного косметического эксперимента. Ольга смотрела на эту утку с тихой ненавистью.
— Оль, ты список проверила? — голос мужа, Игоря, донёсся с дивана. — Мама звонила, спрашивала, купили ли мы те салфетки с ёлочками. Ей важно, чтобы сервировка была в едином стиле.
Ольга замерла с ножом в руке. Салфетки. С ёлочками.
— Купили, — крикнула она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И скатерть красную купили. И икру по акции, за которой я сорок минут в очереди стояла, потому что твоя мама ест только определённую марку.
Игорь появился в дверях кухни. В домашней футболке, с телефоном в руке. Вид у него был расслабленный, праздничный. Ещё бы. У него отпуск начался вчера, а у Ольги — только три часа назад, и то если считать отпуском марафон у плиты.
— Ну чего ты заводишься? — он потянулся к миске с нарезанной колбасой, но Ольга шлёпнула его по руке полотенцем.
— Не трогай, это на нарезку к маме.
— Оль, ну пару кусочков...
— Игорь, я серьёзно. У меня всё посчитано. Если сейчас съешь — мне завтра опять в магазин бежать. А там, между прочим, апокалипсис. Люди как с цепи сорвались, тележками друг друга таранят ради банки майонеза.
Игорь обиженно поджал губы.
— Ты какая-то нервная в этом году. Мама же просила приехать пораньше, часам к шести. Чтобы помочь на стол накрыть.
— Помочь накрыть? — Ольга развернулась к мужу всем корпусом. — Игорь, давай уточним терминологию. «Помочь накрыть» — это расставить тарелки. А я везу туда три вида горячего, пять закусок и десерт. Твоя мама ставит на стол только свою фирменную вазу с фруктами и хлеб. Это не «помочь», это «организовать банкет с доставкой».
— Ну начинается, — Игорь закатил глаза. — Опять старая пластинка. Мама — пожилой человек, ей тяжело готовить. Ты же хозяйка, тебе это раз плюнуть. И вообще, это традиция. Десять лет так ездим, никто не умер.
«Никто не умер, только я каждый раз падаю с ног», — подумала Ольга, но вслух не сказала. Молча вернулась к нарезке сыра.
Традиция. Это слово в их семье звучало как приговор, не подлежащий обжалованию.
Началось всё в первый год брака. Свекровь, Тамара Павловна, тогда заявила слабым голосом: «Ой, детки, так хочется праздника, а сил совсем нет. Может, вы у меня соберётесь? Места много, ёлка искусственная есть...».
Ольга, тогда ещё молодая и наивная, с энтузиазмом кинулась «помогать». Наготовила, привезла, перемыла гору посуды после боя курантов, пока Игорь с мамой смотрели «Голубой огонёк». Тамара Павловна тогда сказала: «Как хорошо, Оленька! Прямо как в ресторане побывала. Только вот мясо суховато вышло, я обычно в рукаве запекаю, а ты просто так... Но ничего, съедобно».
Ольга проглотила обиду. На следующий год сценарий повторился. Потом ещё раз. И ещё. Теперь это был ритуал, высеченный в камне.
Тридцатого числа Ольга стояла у плиты до ночи. Тридцать первого они грузили в багажник кастрюли, контейнеры, пакеты, подарки. Ехали через весь город по пробкам. Поднимали всё это на четвёртый этаж без лифта — потому что лифт в доме свекрови ломался аккурат под Новый год с завидной регулярностью.
Тамара Павловна встречала их в нарядном платье, пахнущая ландышем и корвалолом.
— Ох, наконец-то! Я уж думала, не доедете. Игорь, сынок, ты похудел! Оля, ты его совсем не кормишь? Ну проходите, проходите. Ой, а это что, опять утка? Я же говорила, что гусь был бы лучше...
Игорь обычно сразу уходил «настраивать телевизор», а Ольга шла на кухню — разогревать, раскладывать, нарезать. Свекровь сидела рядом на табуретке и руководила процессом: «Оленька, не туда вилку положила. Оленька, майонеза мало. Оленька, у тебя лицо такое серое, надо было хоть румяна нанести, праздник же».
— Я не поеду, — тихо сказала Ольга.
Шум воды в кране внезапно стих. Игорь, который наливал себе чай, застыл.
— Что?
— Я. Не. Поеду. К твоей маме. На этот Новый год.
Игорь медленно поставил кружку на стол. На его лице отразилась сложная гамма чувств: от недоумения до паники.
— Заболела? Температура?
— Здорова. Просто не хочу.
— В смысле — не хочешь? — он нервно хохотнул. — Оль, хорош шутить. Тридцатое число завтра. Мама ждёт. Подарки куплены. Утка вон... размораживается.
— Утку запеку. Сами съедим.
— Сами? Вдвоём?
— Да. Вдвоём. Дома. В пижамах. Посмотрим кино, поедим вкусно, ляжем спать, когда захотим. Не надо будет тащиться ночью через город, вызывать такси по тройному тарифу, слушать про то, что я неправильно режу хлеб.
Игорь нахмурился. Его брови сошлись на переносице — верный признак надвигающейся бури.
— Ты понимаешь, что мама обидится?
— Понимаю.
— И тебя это не волнует? Это же мама! Она одна! Она ждёт!
— Игорь, а я? — Ольга повернулась к нему, вытирая руки о фартук. — Я десять лет жду. Жду, когда мой муж спросит: «Оль, а ты чего хочешь?». Может, я хочу просто полежать в ванной с пеной? Может, я хочу встретить Новый год, не падая с ног от усталости? Почему мамина обида важнее моего состояния?
— Потому что она мать! — голос Игоря поднялся на октаву. — Старых людей надо уважать! Ты эгоистка, Оля. Просто эгоистка. Я не ожидал.
Ольга прислонилась спиной к холодильнику. Эгоистка. Вот оно как.
— Хорошо. Пусть я эгоистка. Но я остаюсь дома. А ты можешь ехать.
— И поеду! — рявкнул Игорь. — Один поеду! И маме всё расскажу! Какая у неё невестка... внимательная.
Он выскочил из кухни. Через минуту хлопнула дверь спальни.
Ольга сползла по дверце холодильника на пол и закрыла лицо руками. Сердце колотилось. Она сделала это. Впервые за десять лет — сказала «нет».
Тридцать первое декабря началось с тишины.
Обычно в это время в квартире уже царил хаос: шкварчало масло, работал телевизор, Игорь бегал в поисках носков. Сегодня было тихо.
Игорь демонстративно собирался. Он достал свой старый спортивный чемодан — зачем чемодан на одну ночь? — кидал туда рубашки, свитер. Ольга наблюдала за этим из коридора.
— Еду возьмёшь? — спросила она спокойно.
Игорь зыркнул на неё исподлобья.
— Не надо мне твоих подачек. Мама приготовит.
— Мама? — Ольга усмехнулась. — Игорь, Тамара Павловна последний раз готовила что-то сложнее яичницы лет пятнадцать назад. Ты уверен?
— Не пропадём! В магазине купим. Пельмени сварим! Зато с родным человеком, от души! А не с... предателями.
Он застегнул молнию на куртке. На шее болтался шарф, который Ольга связала ему два года назад.
— Я вернусь первого. Или второго. Не знаю. Подумаю.
— Ключи не забудь.
— Не забуду. С наступающим... — он запнулся, подбирая слово, — ...хозяйка.
Дверь захлопнулась. Щёлкнул замок.
Ольга осталась стоять в коридоре. Тишина давила на уши. Десять лет. Десять лет она боялась этого момента — остаться одной в Новый год. А сейчас...
Сейчас она почувствовала странное ощущение в груди. Не страх. Не тоску. Это было похоже на то, как снимаешь тесные туфли после долгого дня.
Она пошла на кухню. Утка так и лежала в холодильнике, замаринованная.
— Ну что, подруга, — сказала она утке. — Нас двое.
Игорь ехал в такси и злился. Злился на Ольгу, на пробки, на водителя, который слушал какой-то заунывный шансон.
«Ничего, — думал он. — Сейчас приеду, мама обрадуется. Посидим душевно. Поговорим. Давно мы с ней вдвоём не сидели. Олька вечно мешала, суетилась, тарелками гремела. А тут — благодать будет».
Он заскочил в супермаркет у дома матери. Народу — тьма. Полки полупустые. Нормальной колбасы уже не было, осталась какая-то серая, по цене крыла самолёта. Мандарины — одни давленые. В отделе кулинарии — очередь как в Мавзолей.
Игорь отстоял сорок минут, купил два лотка какого-то салата, похожего на замазку, и куриные бёдра гриль, которые выглядели так, будто курица умерла своей смертью от старости.
Тамара Павловна открыла дверь не сразу.
— Кто там? — голос был недовольный.
— Мам, это я!
— Игорёша? А чего так рано? И почему ты один? Где Ольга? Она сумки несёт?
Игорь вошёл в прихожую, поставил пакет с продуктами на пол.
— Мам, Оля не приедет. Она... приболела.
Врать не хотелось, но сказать правду — значило испортить матери праздник окончательно.
— Приболела? — Тамара Павловна поджала губы. — И чем это? Опять мигрень выдумала? Или спину прихватило? Молодая женщина, а всё болеет. А продукты? Кто готовить будет?
Она заглянула за спину Игоря, словно надеясь, что Ольга материализуется из воздуха вместе с противнями.
— Я купил, мам. Салаты, курицу. Посидим, отметим.
— Купил? В магазине? — лицо матери вытянулось. — Игорёша, ты что? Это же есть нельзя! Там сплошная химия! Я думала, Оля домашнего привезёт... Я же стол не готовила, рассчитывала...
Вечер перестал быть томным ещё до начала.
Тамара Павловна ходила по квартире, держась за сердце, и причитала.
— Вот так всегда. Растишь детей, растишь, а на старости лет куска домашнего мяса не дождёшься. Магазинная отрава... Игорёша, ну как же так? А утка? Оля обещала утку с яблоками!
Игорь сидел за кухонным столом, ковырял вилкой слипшийся салат и чувствовал, как внутри нарастает раздражение.
— Мам, ну хватит. Нормальная еда. Давай просто телевизор посмотрим.
— Телевизор... Глаза бы мои не смотрели. Салфетки хоть привёз?
— Привёз.
— А скатерть?
— Привёз.
— Ну стели тогда. Хоть видимость праздника создадим.
Ольга включила гирлянду. Огоньки мягко мигали: жёлтый, красный, синий. В квартире пахло апельсинами и запечённым мясом — она всё-таки сунула утку в духовку, но не целиком, а только ножки, для себя.
Она набрала полную ванну воды, вылила туда полфлакона пены, которую ей подарили на работе ещё год назад и которую она всё «берегла для особого случая». Случай настал.
Лёжа в горячей воде, она листала ленту в телефоне. Все выкладывали фото столов, ёлок, счастливых семей. «С Новым годом! Счастья! Любви!». Обычно это вызывало укол зависти или раздражения: мол, у всех всё идеально, а я сейчас поеду работать к свекрови.
А сегодня она смотрела на это спокойно. У неё тоже всё идеально. Тихо. Тепло. И никто не требует подать соль.
После ванной она надела новую пижаму — шелковую, тёмно-синюю. Не тот застиранный халат, в котором обычно бегала по кухне свекрови, боясь запачкать нарядное платье.
На маленьком столике перед телевизором она устроила пир. Утиная ножка с румяной корочкой. Тарелка с бутербродами с икрой — толстый слой масла, толстый слой икры, как она любит, а не как «прилично» для гостей. Вазочка с мороженым. Стакан ледяного морса.
Включила старый добрый фильм. Не «Иронию судьбы», от которой уже тошнило, а «Девчата». Тося Кислицына на экране уплетала батон с вареньем, и Ольга откусила свой бутерброд.
Вкусно. Боже, как вкусно.
У Тамары Павловны праздник не клеился.
— Ну и гадость эта твоя курица, — резюмировала она, отодвигая тарелку. — Сухая, пересоленная. У Ольги, конечно, характер непростой, но готовила она лучше. Кстати, а почему она трубку не берёт? Я ей звонила два раза — поздравить, так сказать, из вежливости. А она сбрасывает.
Игорь напрягся. Он тоже звонил Ольге час назад. Гудки шли, но ответа не было.
— Спит, наверное. Болеет же.
— Спит она! В десять вечера? В Новый год? — свекровь фыркнула. — Врёт она всё, Игорёша. Небось с подружками своими гуляет. А ты тут с матерью сидишь, давишься этой гадостью.
— Мам, перестань.
— А что перестань? Я правду говорю. Не ценит она тебя. И меня не уважает. Десять лет я терпела, молчала...
— Молчала? — Игорь не выдержал. — Мам, ты каждый год ей выговариваешь! То салат не такой, то причёска, то подарок дешёвый!
— Я добра желаю! Учу, как лучше! Кто ей ещё правду скажет? Мать её в другом городе, а я тут, рядом.
Игорь посмотрел на часы. 23:45. Президент скоро будет говорить.
— Давай сок нальём, — сказал он, вспомнив, что у матери давление.
— Какой сок? У меня компот есть, вишнёвый, сама варила.
Они чокнулись кружками с компотом под бой курантов. Грустно звякнула керамика.
— С Новым годом, сынок, — прослезилась Тамара Павловна. — Желаю тебе... ума. Чтобы ты понял, кто тебя по-настоящему любит.
Игорь выпил компот залпом. Он был кислый.
В телефоне висело непрочитанное сообщение — его, Ольге: «С НГ. Как ты?». Статус: доставлено. Не прочитано.
Ольга проснулась в десять утра.
Солнце било сквозь шторы — редкая удача для первого января. Обычно в это время она уже стояла у раковины в квартире свекрови, отмывая гору тарелок после ночного застолья, пока мужчины спали, а Тамара Павловна «отдыхала с давлением» в своей комнате.
Голова была ясная. Тело отдохнувшее. Она потянулась так сладко, что хрустнули косточки.
На кухне было чисто. Никаких гор грязной посуды. Только одна тарелка и стакан из-под морса, которые она вчера поленилась помыть. Вымыла их за тридцать секунд.
Позавтракала остатками мороженого. Включила музыку. Танцевала со шваброй, протирая пол — просто так, для удовольствия.
Телефон пискнул. Сообщение от подруги Лены: «Ольчик, с Новым годом! Мы тут собираемся на каток, потом в кафе. Поехали с нами? Ты же всё равно у свекрови?».
Ольга улыбнулась и набрала: «Я дома. Одна. И с удовольствием поеду!».
Через час она уже была готова. Яркий пуховик, шапка с помпоном — Игорь говорил, что это «не по возрасту», а ей нравилось. Коньки в сумке.
Она чувствовала себя на двадцать лет, а не на сорок пять.
Игорь вернулся домой к обеду.
Он надеялся, что Ольга будет встречать его с повинной головой. Или хотя бы со скандалом. Но дома было тихо и пусто.
Пахло чистотой и немного — женскими духами.
На кухонном столе было идеально убрано. Ни крошки.
В холодильнике стояла кастрюлька с супом — Ольга сварила лёгкий куриный бульон вчера, перед сном, зная, что утром захочется жидкого. И записка. Не на клочке бумаги, а на красивой открытке.
Игорь взял открытку.
«С Новым годом! Суп в холодильнике. Я ушла гулять с девочками. Буду поздно. Не жди. Подумай, с кем и как ты хочешь встретить следующий год. Твоя (пока ещё) жена».
Он перечитал дважды. «Твоя (пока ещё) жена».
Холодок пробежал по спине.
Он открыл холодильник, достал кастрюлю. Суп был прозрачный, золотистый, с зеленью. Именно такой, как он любил. У мамы суп всегда получался мутный, с разваренной вермишелью.
Игорь налил себе тарелку, сел за стол.
В тишине квартиры тиканье часов казалось оглушительным. Он вспомнил вчерашний вечер. Кислый компот. Нытьё матери. Липкий стол — мама плохо протёрла. И пустую постель на старом диване, где пружина впивалась в бок.
Он посмотрел на телефон. Набрать? Наорать? Спросить, где она?
Палец завис над кнопкой вызова.
А что он ей скажет? Что она должна была быть там, терпеть, готовить, мыть, слушать придирки — просто потому что «так принято»?
Впервые за десять лет в голове Игоря мелькнула мысль, страшная в своей простоте: а ведь ей там действительно было плохо.
Он отложил телефон. Взял ложку. Суп был вкусный. Домашний.
В прихожей сиротливо стоял чемодан, который он даже не разобрал.
На следующий год... Если он будет, этот следующий год вместе.
Игорь вдруг ясно представил: вот он сидит тут, в чистой кухне, один. А Ольга где-то там, на катке, смеётся, пьёт кофе, румяная, весёлая. Без него.
И ей — хорошо.
Это открытие ударило больнее всего. Ей хорошо без него.
А ему без неё — плохо. И дело не в супе. И не в чистых рубашках. А в том, что вчера, под бой курантов, он чокался с мамой и чувствовал себя пятилетним мальчиком, которого наказали. А хотел быть мужчиной рядом со своей женщиной.
Он подошёл к стене, где висел календарь. Сорвал старый лист. Первое января.
Чистый лист.
— Ладно, — сказал он вслух пустой кухне. — Ладно, Оля. Твой ход.
Он достал телефон и написал одно слово: «Прости».
Подумал и добавил: «Суп очень вкусный».
И ещё через минуту: «Я соскучился».
Ответ пришёл мгновенно, словно она держала телефон в руках.
Фотография. Ольга на катке, раскрасневшаяся, смешная в этой шапке с помпоном, показывает язык. И подпись: «Остынь. Вечером поговорим. Купи хлеба».
Игорь выдохнул. Плечи, которые были напряжены последние сутки, опустились.
Купи хлеба.
Это звучало почти как «я тебя люблю». В их семейном коде это означало: ты всё ещё в списке живых. Тебя всё ещё кормят. Тебя ждут.
Он улыбнулся — впервые за два дня искренне — и пошёл разбирать чемодан.
Салфетки с ёлочками, которые мама сунула ему с собой («Пригодятся, дома будете пользоваться»), он запихнул на самую дальнюю полку шкафа. Поглубже. Чтобы не найти их как минимум до следующего декабря.
А лучше — никогда.