Пятое письмо за месяц. Ирина повертела в руках плотный конверт с острым, летящим почерком и вдруг рассмеялась. Громко, заливисто — так, что кот вздрогнул на подоконнике. Десять лет она боялась этой женщины. Десять лет глотала её яд. А теперь — просто бросила нераспечатанный конверт на тумбочку и пошла ставить чайник.
Всё началось ровно десять лет назад, в день знакомства со Светой.
— Ира, ну кто так режет сыр? Ты посмотри, это же не ломтики, это какие-то лапти! — Света, закатив глаза, демонстративно отодвинула тарелку на край стола. — Павлик такое есть не будет. Он с детства привык к эстетике. Помнишь, мам, как я ему бутерброды в школу собирала?
Свекровь, Нина Андреевна, сидевшая во главе стола, кивнула, поджимая губы:
— Помню, Светочка. Ты всегда у нас хозяюшкой была.
Ирина молча забрала тарелку. Руки не дрожали — за десять лет привыкла. Десять лет она была «не такой». Не так стояла, не так говорила, не так детей воспитывала. Света, старшая сестра мужа, считала своим священным долгом открывать брату глаза на никчёмность его жены.
— Я переделаю, — тихо сказала Ирина.
— Да уж, сделай милость, — фыркнула золовка, поправляя идеально уложенную причёску. — А то перед гостями будет стыдно. Кстати, ты это платье снова надела? Я же тебе говорила, этот цвет тебя старит. Ты в нём как моль бледная. Павлик, ну скажи ей!
Павел, муж Ирины, сидел уткнувшись в телефон. Он всегда так делал, когда начинались «бабские разборки». Это была его стратегия выживания: притвориться невидимкой и не отсвечивать.
— Паш! — Света не унималась. — Ты слышишь? Жене твоей говорю, что она себя не ценит.
Павел поднял глаза, мутные от бесконечного листания ленты:
— Свет, ну отстань от неё. Нормальное платье.
— Вот! — торжествующе подняла палец Света. — «Нормальное»! Для мужчины «нормальное» — это приговор. Жена должна быть королевой, а не «нормальной». Но откуда тебе знать, ты же слаще морковки ничего не видел, пока я не начала тебя в люди выводить.
Ирина ушла на кухню. Там было тихо. Гудел холодильник, капала вода из крана — Паша обещал починить полгода назад, но «руки не доходили». Она взяла новый кусок сыра. Тонкий нож скользил легко. Ломтики падали на доску — прозрачные, идеальные.
За десять лет брака Ирина научилась быть невидимкой в собственном доме, когда приходила Света. Золовка была везде. Она знала, как лучше лечить детей («Никаких врачей, только барсучий жир!»), куда ехать в отпуск («Турция — для экономных, Павлик, тебе нужен Алтай!») и даже как расставлять мебель («Диван должен стоять по фэншуй, а не как у вас — поперёк всех правил»).
Света не была замужем. Она говорила, что «слишком высока планка». Но Ирина знала: никто просто не выдерживал этот напор. Свете было сорок пять, она работала главным бухгалтером в крупной фирме и привыкла командовать. Когда их отец ушёл из семьи, ей было восемнадцать, а Павлу — восемь. Она действительно заменила ему родителя. И до сих пор не могла отпустить.
— Мам, а почему тётя Света злая? — спросил семилетний Артёмка, когда Ирина укладывала его спать.
— Она не злая, сынок. Просто... требовательная.
— Она сказала, что я «неотёсанный чурбан», потому что я не захотел есть её запеканку. А она невкусная! Там изюм!
Ирина погладила сына по голове.
— Спи. Завтра в школу.
Павел вошёл в спальню через час. Ирина лежала с открытыми глазами.
— Паш, может, ты поговоришь с ней?
— О чём? — Павел стянул рубашку, бросил на стул.
— О том, как она разговаривает с Артёмом. Со мной. Сегодня она назвала меня «бесплатным приложением к твоей квартире».
Павел вздохнул, тяжело, устало:
— Ир, ну ты же знаешь Светку. У неё язык без костей. Она не со зла. Она добра нам желает, просто... в своей манере. Не обращай внимания.
— Не обращать внимания? Десять лет, Паша! Десять лет я глотаю это. У меня уже ком в горле не проходит.
— Ну не начинай, а? И так на работе завал. Ещё ты тут со своими обидами. Света — моя сестра. Она меня вырастила, когда отец ушёл. Я ей обязан.
Ирина отвернулась к стене. Разговор окончен. Как всегда. Павел был убеждён, что мир в семье держится на его способности игнорировать конфликты. Он не понимал, что этот мир держится на терпении Ирины, которое вот-вот лопнет.
Подготовка к юбилею Нины Андреевны началась за месяц. Свекрови исполнялось семьдесят. Дата круглая, серьёзная. Света взяла организацию в свои цепкие руки.
— Будет ресторан, — заявила она по телефону. — Я уже выбрала. «Золотой фазан». Недёшево, но мама достойна лучшего. Скидываемся по пятьдесят тысяч.
— Света, у нас сейчас нет таких денег, — попыталась возразить Ирина. — Мы кредит за машину платим, Артёму секция плавания...
— Ой, всё! — перебила золовка. — Вечно у вас денег нет. Потому что тратить не умеете. Экономить надо, Ирочка, на лишнем. На твоих, например, маникюрах. Павлик, слышишь? Скинь мне на карту. Я за вас внесу, потом отдадите. Не позорьте мать.
Павел перевёл деньги. Взял из заначки, отложенной на ремонт ванной. Ирине ничего не сказал, но она увидела уведомление на его телефоне. Промолчала. Какой смысл?
Накануне юбилея Света приехала с ревизией.
— Покажи, в чём пойдёшь.
Ирина достала из шкафа тёмно-синее платье. Строгое, элегантное.
— Скука смертная, — вынесла вердикт Света. — Как учительница на пенсии. А туфли?
— Эти, бежевые.
— Да уж. Провинция. Ладно, я тебе свои бусы дам, хоть как-то оживить этот траур. И накрасься поярче, а то сольёшься со скатертью.
Ирина сжала вешалку так, что пальцы побелели.
— Света, я пойду так, как мне удобно.
— Как хочешь, — пожала плечами золовка. — Моё дело предложить. Потом не жалуйся, что на тебя никто не смотрит. Кстати, тост ты готовишь?
— Скажу своими словами.
— Нет уж! Знаю я твои «свои слова». Два притопа, три прихлопа. Я написала тебе текст. Вот, выучи. Чтобы всё красиво было, стихами.
Она протянула листок. Ирина пробежала глазами: «Спасибо вам за сына, что вырастили льва, а мне досталась львица... такая вот судьба...»
— Я это читать не буду.
— Это поэзия! — возмутилась Света. — Ты просто не понимаешь. Ладно, делай что хочешь. Только не опозорься, прошу. Там будут мамины подруги из министерства.
Ресторан «Золотой фазан» сверкал позолотой и слепил люстрами. Столы ломились от закусок, которые никто не ел — все ждали команды. Нина Андреевна восседала во главе стола в бархатном платье, похожая на стареющую императрицу.
Света была в ударе. Она порхала между гостями, поправляла салфетки, командовала официантами и громко смеялась. На Ирину она не смотрела, словно той не существовало.
Павел сидел рядом с женой, нервно теребил галстук. Он уже успел опрокинуть бокал с водой и теперь прикрывал мокрое пятно салфеткой.
— Ну что, дорогие мои! — Света постучала вилкой по бокалу. Звон разнёсся по залу. — Давайте начнём! Первый тост, конечно, от детей. Павлик, вставай!
Павел поднялся, красный, сбивчивый:
— Мам... ну это... с днём рождения. Здоровья тебе. Спасибо за всё. Мы тебя любим.
Он сел. Света закатила глаза так, что видны были только белки:
— Оратор от бога, что тут скажешь. Ладно, я продолжу.
Она говорила минут пятнадцать. О том, какая мама великая женщина, как она жертвовала собой, как поднимала их одна. О том, каким Павлик был талантливым в детстве («пока не связался не с теми людьми, ха-ха»). Гости вежливо хлопали. Ирина сидела прямо, глядя в тарелку. Она чувствовала, как нарастает напряжение — воздух стал густым, тяжёлым.
После третьей перемены блюд, когда градус веселья повысился, Света решила, что пора переходить к «развлекательной программе».
— А теперь, — её голос зазвенел, — давайте посмотрим правде в глаза. Мама, ты всегда хотела для нас лучшего. И я старалась. Я карьеру построила, я мир посмотрела. А Павлик... — она театрально вздохнула, глядя на брата с жалостью. — Павлик у нас добрый. Слишком добрый. Подобрал, обогрел...
За столом повисла тишина. Кто-то перестал жевать.
— Света, хватит, — тихо сказал Павел.
— А что хватит? — Света вдруг повысила голос, лицо её пошло красными пятнами. Алкоголь или кураж — не разобрать. — Я молчала десять лет! Я смотрела, как ты губишь свою жизнь! Ты мог стать кем угодно! У тебя был потенциал! А ты выбрал... это!
Она ткнула пальцем в сторону Ирины.
— Эту серость! Эту пустоту! Она же тебя вниз тянет! Посмотри на неё! Сидит, молчит, глаза в пол. Ни то ни сё. Ты заслуживаешь лучшего, Павлик! Королевы, а не домработницы!
Ирина подняла голову. В зале стояла мёртвая тишина. Слышно было, как в углу работает кондиционер. Она смотрела на Свету и видела не грозную золовку, а несчастную женщину, которой просто некуда деть свою горечь.
— Света, замолчи, — голос Павла прозвучал странно. Глухо, но твёрдо.
— Не замолчу! — Света повысила голос ещё больше. — Я сестра! Я имею право! Мама, скажи ему! Скажи, что я права! Ты же сама говорила, что Ирина ему не пара!
Нина Андреевна испуганно заморгала, прижав платок ко рту:
— Светочка, не надо... люди же...
— Пусть люди знают! — Света вошла в раж. — Павлик, уходи от неё! Прямо сейчас! Мы тебе найдём нормальную! Живую! Красивую! А эта пусть возвращается к своей маме!
Павел медленно встал. Стул с противным скрежетом отъехал назад. Он посмотрел на сестру. Внимательно, словно видел её впервые. Потом перевёл взгляд на жену. Ирина сидела неподвижно, но по щеке катилась одна-единственная слеза. Не от обиды — от стыда за него.
— Света, — сказал Павел. Громко. Чётко. — Ты десять лет оскорбляешь мою жену. Десять лет ты лезешь в нашу жизнь. Ты унижаешь её, ты унижаешь меня. Я молчал. Я думал, ты успокоишься. Я думал, ты — семья.
— Я и есть семья! — крикнула Света. — Единственная, кому на тебя не плевать!
— Нет, — покачал головой Павел. — Семья — это та, кто терпит твои выходки ради меня. Семья — это Ира. А ты... ты просто несчастная, завистливая женщина.
Света открыла рот, но звук не вышел. Она хватала воздух, как рыба на суше.
— Извинись, — сказал Павел. — Извинись перед Ирой. Сейчас же. При всех.
— Ты с ума сошёл? — прошептала Света. — Я? Перед ней?
— Или ты извиняешься, или мы уходим. И больше ты нас не увидишь. Никогда.
— Ты шутишь? — Света нервно хихикнула, оглядываясь на гостей в поисках поддержки. Но гости прятали глаза. — Павлик, ты выпил лишнего?
— Я трезв как никогда. Жду. Раз.
— Мама! — взвизгнула Света. — Сделай что-нибудь! Он же рушит семью!
— Два, — сказал Павел.
Ирина встала. Взяла сумочку. Спокойно, с достоинством.
— Не надо, Паша. Пойдём.
— Три.
Павел взял Ирину за руку. Крепко. Его ладонь была горячей и сухой.
— Всего доброго, — бросил он в тишину зала.
Они пошли к выходу. Спины прямые. Шаги гулкие.
— Вы пожалеете! — понеслось им вслед. — Вы приползёте! Павлик, ты предатель! Она тебя околдовала!
Они вышли на улицу. Вечерний воздух ударил в лицо свежестью. Город шумел, жили своей жизнью люди, ехали машины.
Павел не отпускал руку жены. Они дошли до машины молча. Сели. Павел положил руки на руль и уткнулся в них лбом. Плечи его дрогнули. Раз, другой.
Ирина положила ладонь ему на плечо.
— Всё хорошо, Паш.
Он резко повернулся к ней. В глазах стояли слёзы.
— Прости меня. Прости, что я был таким идиотом. Столько лет... Господи, Ира, почему ты меня не бросила?
— Потому что я тебя люблю, — улыбнулась Ирина. Впервые за вечер улыбка была искренней. — Поехали домой. К Артёму.
Полгода пролетели как один день. Тихий, спокойный день.
Телефон Павла первую неделю разрывался. Звонила Света — с угрозами, с проклятиями, потом с рыданиями. Звонила Нина Андреевна — умоляла «не рубить с плеча», «понять сестру», «она же от любви».
Павел заблокировал Свету везде. С матерью разговаривал сухо, раз в неделю: «Живы, здоровы, всё нормально. Нет, к Свете не приедем. Нет, видеть её не хочу».
Ирина сначала боялась. Ждала подвоха. Думала, Павел остынет, начнёт скучать по сестре, обвинит жену. Но Павел словно проснулся от долгого сна. Он начал замечать мелочи: новую скатерть, вкусный ужин, смех сына. Он починил кран. Сам, без напоминаний, купил билеты в театр.
— Знаешь, — сказал он однажды за ужином, — я раньше думал, что мир в семье — это когда никто не кричит. А оказывается, это когда тебя никто не съедает заживо.
А потом начались письма. Настоящие, бумажные, в конвертах. Света, заблокированная в мессенджерах, нашла выход.
Ирина доставала их из почтового ящика. Толстые конверты, исписанные острым, летящим почерком.
Первое письмо она открыла. Руки привычно похолодели.
«Ира, ты довольна? Ты добилась своего. Ты оторвала брата от семьи. Мама плачет каждый день. У меня давление скачет. А ты жируешь на костях нашего счастья...»
Ирина прочитала первые строчки. И вдруг рассмеялась. Громко, заливисто. Это было так нелепо. Так жалко.
Она не стала дочитывать. Порвала письмо и бросила в мусорное ведро.
...Вот так она и оказалась здесь, в прихожей, с пятым письмом в руках.
Павел вошёл, стряхивая снег с куртки. Увидел конверт. Напрягся.
— Опять?
— Ага, — легко сказала Ирина.
— Дай сюда, выброшу.
— Не надо, — Ирина положила нераспечатанный конверт на тумбочку. — Пусть лежит. Как напоминание.
— О чём?
— О том, что у меня есть муж. Настоящий.
Она подошла к нему, обняла. От куртки пахло морозом и бензином. Самый лучший запах на свете.
Света наверняка сидела сейчас на своей идеальной кухне, пила дорогой чай и сочиняла шестое письмо. Она рассказывала себе и маме историю о том, как коварная невестка околдовала бедного Павлика. Она — жертва. Она — страдалица. В этой роли ей, пожалуй, даже комфортнее, чем в роли командира. Ведь жертву все жалеют. Жертва всегда права.
Но Ирине было всё равно. Впервые за десять лет — абсолютно, восхитительно всё равно.
— Паш, — сказала она, уткнувшись носом ему в шею. — А давай сыр порежем кубиками? Огромными такими, кривыми кубиками.
Павел хмыкнул, обнимая её крепче:
— Хоть звёздочками, Ир. Хоть звёздочками.
Вечером Нина Андреевна всё-таки дозвонилась до сына. Ирина слышала обрывки разговора из кухни.
— Мам, я не буду это обсуждать... Нет, она не изменится... Нет, я не жестокий. Я просто хочу жить спокойно... Мам, у меня есть жена. И сын. Это моя семья. А Света... пусть пишет мемуары. У неё талант.
Он положил трубку. Вошёл на кухню, сел за стол.
— Мать говорит, Света в больницу легла. С сердцем.
Ирина замерла с ножом в руке.
— Серьёзно?
— Говорит, что да. «Нервное истощение на фоне предательства близких».
— И что ты будешь делать?
Павел посмотрел на неё. В его глазах не было сомнений, только усталость.
— Ничего. Я знаю Свету. Если бы ей было по-настоящему плохо, она бы не письма писала, а молчала. Это очередной спектакль. Билеты в первый ряд я больше не покупаю.
Он взял кусок хлеба, намазал маслом. Толсто, неаккуратно.
— Вкусно у тебя, Ир. Просто хлеб с маслом, а вкусно.
Ирина улыбнулась.
— Это потому что ты голодный, Паш.
— Нет. Это потому что я дома.
Письмо так и осталось лежать на тумбочке. Белое пятно на тёмном дереве. Нераспечатанное послание из прошлого, которому больше нет места в настоящем.
Жизнь продолжалась. Неидеальная — с кривым сыром, с кредитами и школьными двойками. Но своя.
И это было самым главным.