Таня замерла у окна, держа в руках телефон. Экран погас, но она продолжала смотреть на черное стекло, словно там могли появиться какие-то ответы. За окном кружились снежинки — крупные, ленивые, оседающие на карнизе сплошным белым одеялом. Тридцать первое декабря. Половина шестого вечера. Через шесть часов Новый год, а у нее такое чувство, будто мир перевернулся и встал на ребро.
— Сынок, ты уже «обрадовал» Анечку? Сказал, что подал на развод? — голос свекрови прошипел в трубке так ядовито, что Таня невольно отдернула телефон от уха.
Потом была тишина. Короткая пауза, во время которой Таня успела почувствовать, как внутри все сжимается в тугой узел. А дальше — щелчок отбоя. Свекровь положила трубку. Просто так. Бросила эту фразу в пространство и исчезла, оставив Таню стоять посреди гостиной с мертвым телефоном в руке.
Развод? Какой развод?
Таня повернулась к зеркалу в прихожей. Отражение показало ей женщину тридцати восьми лет в домашней вязаной кофте, с волосами, собранными в небрежный хвост. Обычное лицо. Никаких особых примет — не красавица, но и не дурнушка. Средняя. Усталая. С морщинками у глаз, которые появились неизвестно когда. Вот такая она, Татьяна Игоревна Соколова, жена Артема, мать двоих детей. И, видимо, скоро — бывшая жена.
Она медленно прошла на кухню. Салат оливье стоял накрытый пищевой пленкой. Селедка под шубой ждала своего часа в холодильнике. Утка в духовке должна была готовиться еще час. Все как обычно. Накануне Нового года, обычная суета, обычные хлопоты. Только вот теперь — совсем не обычная новость.
Развод.
Таня опустилась на стул и уставилась на стол, заставленный мисками и тарелками. Руки сами потянулись к разделочной доске, где лежали недорезанные огурцы для салата. Она взяла нож, начала резать. Механически, не думая. Огурец, еще огурец. Тонкие ломтики падали на доску ровными кружочками.
Артем подал на развод.
Когда? Почему она не знала? Они же вчера вместе выбирали елочные игрушки в "Ашане". Он смеялся, когда младшая, Оля, уговаривала купить огромного надувного Деда Мороза на крышу. Он был... обычным. Немного уставшим после работы, но обычным. Как всегда.
Телефон завибрировал на столе. Таня взглянула на экран — старший сын, Богдан. Шестнадцать лет, вечно в наушниках, вечно где-то со своими друзьями.
"Мам, у Димки ночую. Нормально?"
Нормально. Все нормально. Тридцать первое декабря, а сын даже не собирается встречать Новый год дома. Хотя раньше... Раньше они всегда были вместе. Раньше она пекла пирог с капустой, Артем открывал шампанское ровно в полночь, дети визжали от счастья. Когда это закончилось?
Таня ответила: "Хорошо", не добавляя ничего больше. Палец завис над экраном. Написать Артему? Позвонить? Спросить прямо: "Это правда? Ты подал на развод, и я последняя, кто об этом узнал?"
Но она только положила телефон обратно и вернулась к огурцам.
В прихожей скрипнула дверь. Таня не обернулась — знала, что это Оля вернулась от подруги. Девятилетняя девочка влетела на кухню в розовом пуховике, растрепанная, раскрасневшаяся от мороза.
— Мам, а мы будем хлопушки? У Юльки такие классные, с конфетти! И бенгальские огни?
Таня посмотрела на дочь. Круглые щеки, светлые косички, восторженные глаза. Оля еще не знает. Не понимает, что сейчас происходит. Для нее все по-прежнему — праздник, подарки, мандарины, телевизор с новогодними программами.
— Будут, — сказала Таня. — Конечно, будут.
Оля кивнула, довольная, и убежала в свою комнату. Из коридора донесся ее голос, напевающий какую-то песню. Детство — оно такое. Беззаботное. Таня вдруг с горечью подумала, что очень скоро ее дочь тоже узнает. Узнает, что папа уходит. Что семья разваливается. Что праздники больше не будут прежними.
Духовка щелкнула, сообщая, что утка готова. Таня достала противень, поставила на стол. Золотистая корочка, аромат — все как надо. Все идеально. Только на столе будет пусто. Артем еще не вернулся с работы. Обычно в канун праздника он приезжал пораньше, помогал расставлять бокалы, включал музыку. А сегодня — ни звонка, ни сообщения. Как будто его нет.
Таня вытащила телефон и набрала номер мужа. Долгие гудки. Потом — голосовая почта. Она не стала оставлять сообщение, просто отключилась. И тут же позвонила снова. Опять голосовая.
Ладно. Если так, то так.
Она сняла фартук, прошла в спальню. Достала из шкафа черное платье — то самое, которое купила два года назад на юбилей подруги и больше ни разу не надевала. Переоделась. Распустила волосы, быстро подкрасила губы. Посмотрела на себя в зеркало. Вот теперь — уже не домашняя замученная курица. Теперь — женщина. Пусть и с усталостью в глазах.
— Оля, я выйду ненадолго, — крикнула она в коридор. — Ты тут посидишь, мультики посмотришь. Я быстро.
— Угу, — донеслось из детской.
Таня накинула пальто, схватила сумку и вышла на лестничную площадку. Холод ударил в лицо. Она вызвала такси прямо из подъезда — благо, машина подъехала через три минуты.
— Куда едем? — спросил водитель, пожилой мужчина с седыми усами.
— На Садовую, дом семнадцать.
Адрес свекрови. Тамары Петровны. Той самой, что только что позвонила и выдала новость года.
Дорога заняла двадцать минут. Город был праздничным — гирлянды на деревьях, магазины, украшенные иллюминацией, люди с пакетами продуктов спешили домой. Все готовились встречать Новый год. А Таня ехала разбираться, что вообще происходит.
Дом свекрови — старая девятиэтажка с облупившейся штукатуркой. Таня поднялась на четвертый этаж, остановилась перед знакомой дверью. Нажала на звонок. За дверью послышались шаги, потом щелкнул замок.
Тамара Петровна открыла дверь и замерла, увидев Таню. На лице свекрови отразилось удивление, потом — что-то похожее на злорадство.
— А, это ты, — сказала она, не сдвигаясь с порога. — Чего пришла?
— Вы звонили, — ответила Таня спокойно. — Я хочу поговорить.
Тамара Петровна фыркнула:
— Не о чем нам говорить. Поздно уже.
— Пустите меня.
Свекровь помедлила, потом нехотя отступила. Таня прошла в квартиру. Здесь пахло жареным луком и дешевыми духами. В гостиной на диване сидел Артем. Ее муж. Он поднял глаза на Таню, и в его взгляде она прочла растерянность. Он не ожидал, что она приедет.
— Таня... — начал он.
— Не надо, — перебила она. — Просто скажи. Это правда? Ты подал на развод?
Молчание. Артем отвел взгляд. Тамара Петровна прошла в комнату, встала рядом с сыном — такой жест защиты, что Таня почти усмехнулась.
— Правда, — наконец выдавил Артем. — Я... я не знал, как тебе сказать.
— Поэтому решил через маму передать? — голос Тани был тихим, но в нем звенело что-то острое. — Тридцать первого декабря. За несколько часов до Нового года.
— Я не хотел портить праздник, — пробормотал он.
— Ты не хотел портить?
Таня рассмеялась. Это был странный смех — без радости, без злости. Просто — звук, который вырвался сам собой.
— Артем, ты вообще в своем уме? У нас двое детей. У нас дом. У нас... была жизнь.
— Это не жизнь, — вмешалась Тамара Петровна. — Вы давно уже чужие люди. Я вижу, как мой сын мучается.
— Ваш сын? — Таня обернулась к свекрови. — Ему тридцать девять лет, между прочим. Может, хватит уже за ручку его водить?
— Ты наглая стала, — процедила Тамара Петровна. — Всегда такая была, только раньше скрывала. А теперь...
— А теперь что? — Таня сделала шаг вперед. — Теперь ваш драгоценный сыночек решил, что ему нужна другая жизнь? Или это вы ему решили?
Артем поднялся с дивана:
— Хватит. Не надо обвинять маму. Это мое решение.
— Твое? — Таня посмотрела на него так, будто видела впервые. — И когда же ты его принял? Когда мы вчера мандарины покупали? Или когда я утку запекала? А может, когда укладывал Олю спать и читал ей сказку?
— Я давно об этом думал.
— Давно...
Таня почувствовала, как внутри поднимается какая-то волна. Не гнев. Не обида. Что-то другое — усталость, смешанная с горьким осознанием. Она смотрела на Артема, на его опущенные плечи, на то, как он избегает ее взгляда, и понимала: все уже кончено. Может быть, давно кончено. Просто она не хотела замечать.
— Хорошо, — сказала она. — Если ты так решил. Но скажи мне одно. Есть кто-то другой?
Артем молчал. Этого молчания хватило.
— Понятно, — кивнула Таня. — Ну что ж. С Новым годом вас.
Она развернулась и пошла к выходу. Руки не дрожали. Ноги несли ее твердо. Только в груди что-то сжималось все сильнее, но это можно было перетерпеть. Можно было не показывать. Не сейчас.
— Таня, подожди! — окликнул ее Артем, но она уже открыла дверь и вышла на лестничную площадку.
Лифт был занят. Она спустилась пешком, по ступенькам, держась за перила. На улице снова стояла у подъезда, дыша морозным воздухом. Снег продолжал падать. Город сиял огнями. Где-то вдалеке уже начинали запускать первые петарды — нетерпеливые люди, которые не могли ждать полуночи.
Таня достала телефон и вызвала такси. Пока ждала, написала Богдану: "У Димки будет весело. Оставайся". Потом — Оле: "Мама скоро, солнышко".
Машина приехала быстро. Таксист — на этот раз молодой парень с татуировкой на запястье — бросил на нее взгляд в зеркало:
— Домой?
— Да. Домой.
По дороге она смотрела в окно. Город проплывал мимо — знакомые улицы, перекрестки, дома. Сколько раз она ездила по этому маршруту. Сколько раз возвращалась домой после работы, после магазинов, после встреч с подругами. Всегда знала, что дома ее ждут. Муж, дети, уют. Теперь — только дети. И куча нерешенных вопросов.
Что она скажет Оле? Как объяснит Богдану? И когда это все случилось — когда она перестала быть женой и стала просто... кем? Мамой? Домохозяйкой? Тенью в собственной жизни?
Машина остановилась у подъезда. Таня расплатилась, вышла. Поднялась к себе на седьмой этаж. Открыла дверь квартиры.
— Мам, ты пришла! — Оля выбежала из комнаты. — Смотри, я гирлянду на елке включила!
И правда — в гостиной сияла маленькая искусственная елка, которую они наряжали всей семьей позавчера. Разноцветные огоньки мигали, создавая ощущение праздника. На полу лежала пушистая мишура. На диване — подушки, которые Таня сама вышивала когда-то, в первые годы замужества.
— Красиво, — сказала Таня и присела рядом с дочерью. — Очень красиво.
Оля прижалась к ней, теплая, пахнущая детским шампунем.
— Мам, а папа придет?
— Не знаю, солнышко. Не знаю.
Таня обняла дочь и закрыла глаза. В голове проносились обрывки мыслей — надо позвонить завтра подруге Надежде, надо разобраться с документами, надо понять, как дальше жить. Но сейчас — сейчас просто сидеть вот так, держать дочь в объятиях и делать вид, что все хорошо.
Потому что иначе нельзя.
Часы на стене показывали восемь вечера. До Нового года оставалось четыре часа. И Таня вдруг поняла, что, может быть, это и есть ее новое начало. Не завтра, не первого января. А прямо сейчас, в этот момент, когда она сидит на полу в гостиной, обнимает дочь и понимает: она справится. Она должна справиться.
Телефон снова завибрировал. На экране высветилось имя: "Артем".
Таня посмотрела на него, потом положила телефон экраном вниз на журнальный столик.
— Мам, а мы будем смотреть "Иронию судьбы"? — спросила Оля.
— Конечно, — ответила Таня. — Обязательно будем.
Она встала, пошла на кухню. Салаты ждали своего часа. Утка остыла, но ее можно разогреть. Праздник все равно будет. Пусть и без Артема. Пусть и с этой тяжестью внутри. Но будет.
В половине десятого в дверь позвонили. Резко, настойчиво — три коротких звонка подряд. Таня как раз накрывала на стол, расставляла тарелки. Оля уже дремала на диване под пледом, не дождавшись полуночи.
— Я открою, — сказала Таня и пошла в прихожую.
За дверью стояла Тамара Петровна. В руках у нее был пакет с чем-то, лицо красное от мороза и, похоже, от возмущения.
— Где Артем? — выпалила свекровь, даже не поздоровавшись.
— Не знаю, — ответила Таня. — Вы же его к себе забрали.
— Как это не знаешь? — Тамара Петровна прошла в квартиру без приглашения, стянула сапоги прямо на коврик. — Он ушел от меня час назад, сказал, что едет сюда. Говорил, что надо все обсудить.
Таня закрыла дверь и обернулась к свекрови:
— Здесь его нет. Я вам говорю — не знаю, где он.
— Врешь! — Тамара Петровна прошла в гостиную, заглянула на кухню, потом направилась к спальне. Таня едва успела перехватить ее за локоть:
— Вы что делаете? Это моя квартира!
— Наша! — огрызнулась свекровь. — Пока еще наша. Квартиру-то на Артема оформляли, забыла? Я деньги на первоначальный взнос давала!
— Деньги вы дали пятнадцать лет назад, и мы их давно вернули, — Таня чувствовала, как внутри закипает что-то горячее. — А квартира оформлена на двоих. На меня и на Артема. Так что прошу вас — выйдите.
Тамара Петровна развернулась к ней всем корпусом. Глаза у свекрови были злые, маленькие:
— Ты его специально от меня увела! Всегда знала, что ты стерва. Прикидывалась тихой, скромной, а сама... У тебя, небось, любовник есть?
— Что?! — Таня опешила от наглости.
— А то я не вижу! — продолжала свекровь, входя в раж. — Новое платье надела, на помаду деньги нашла! Ты думаешь, я слепая? Артему надоело на тебя смотреть, вот он и решил уйти. К нормальной женщине!
— К какой нормальной? — голос Тани сорвался на крик. — У него что, правда кто-то есть?!
Тамара Петровна усмехнулась:
— Есть. Анечка. Девочка хорошая, приличная. Работает в его офисе. Моложе тебя на десять лет, между прочим. И красивая. А ты... — свекровь окинула Таню презрительным взглядом, — ты кто? Замученная тетка с растянутым животом после родов. Думаешь, ему это нравится?
Таня почувствовала, как у нее перехватывает дыхание. Не от обиды даже — от такой концентрированной злобы, которая лилась на нее потоком.
— Убирайтесь отсюда, — выдавила она. — Немедленно.
— Не уберусь! — Тамара Петровна швырнула пакет на пол. Оттуда выкатились апельсины, рассыпались по ковру. — Я пришла забрать вещи сына! Ему здесь больше нечего делать!
— Мама, что происходит? — Оля появилась в дверях гостиной, заспанная, растерянная. Глаза у девочки были широко распахнуты от испуга.
Таня моментально переключилась:
— Ничего, солнышко. Бабушка сейчас уйдет. Иди в комнату.
— Не пойдет она никуда! — заорала Тамара Петровна. — Оленька, доченька, пойдем ко мне! У бабушки вкусный торт, подарки! А здесь твоя мамаша...
— Заткнитесь! — рявкнула Таня так, что даже сама испугалась своего голоса. — Не смейте втягивать ребенка! Вы вообще соображаете, что делаете?!
Свекровь отшатнулась, но тут же пошла в наступление:
— Я соображаю! Это ты не соображаешь! Думаешь, разведетесь по-хорошему? Я из тебя все соки выжму! Ты останешься ни с чем, понимаешь? Ни с чем!
Таня шагнула вперед. Руки ее сжались в кулаки — такого желания ударить человека она не испытывала, кажется, никогда в жизни. Но она удержалась. Просто стояла, глядя свекрови в лицо, и чувствовала, как внутри что-то меняется. Ломается старое и выстраивается новое. Жесткое. Неуступчивое.
— Вы мне всю жизнь портили, — произнесла Таня тихо, но отчетливо. — Всегда говорили, что я не такая. Что готовлю не так, воспитываю детей не так, одеваюсь не так. Я терпела. Молчала. Думала — семья, надо ради Артема. А вы знаете что? Хватит. Все. Больше я вас слушать не буду.
— Ах ты...
— Мама, уходи.
Артем стоял в дверях. Пальто расстегнуто, волосы мокрые от снега. Он смотрел на мать так, будто видел ее впервые.
— Артемушка! — Тамара Петровна рванулась к сыну. — Слава богу, ты пришел! Я так волновалась!
— Уходи, мама, — повторил Артем. — Сейчас же.
Свекровь застыла:
— Что?
— Я сказал — уходи. Это не твое дело. Это между мной и Таней.
— Но я же...
— Мама!
Тамара Петровна посмотрела на сына, потом на Таню. На лице свекрови отразилось непонимание, смешанное с обидой. Она схватила сумку, накинула пальто прямо на домашний халат и вылетела за дверь, громко хлопнув ею.
В квартире повисла странная тишина. Оля стояла в проходе, прижимая к груди плюшевого зайца. Артем медленно снял пальто, повесил его на вешалку.
— Таня, нам надо поговорить, — сказал он.
— Сейчас? — Таня посмотрела на часы. — До Нового года двадцать минут.
— Сейчас.
Она кивнула Оле:
— Иди в комнату, дочка. Включи мультики.
Девочка послушно ушла. Артем прошел на кухню, сел за стол. Таня осталась стоять у двери — не хотела садиться рядом, не могла.
— Анечка, значит? — спросила она. — Моложе на десять лет?
Артем поморщился:
— Мама не должна была...
— Но она сказала. И что, это правда?
Он кивнул.
— Как давно?
— Полгода.
Полгода. Таня прикинула в уме — значит, летом. Когда они ездили на море всей семьей. Когда она радовалась, что Артем наконец-то взял отпуск. Когда фотографировала его с детьми на пляже и думала — какая у нас хорошая семья.
— Ты любишь ее? — спросила Таня.
— Не знаю, — ответил Артем после паузы. — Мне с ней... легко. Она смеется над моими шутками. Она не пилит меня за то, что я забыл вынести мусор. Она...
— Она не жена и не мать твоих детей, — закончила Таня. — Ей легко быть легкой. У нее нет ипотеки, кредитов, больных родителей, школьных собраний. У нее есть ты — красивый, успешный мужчина, который дарит ей цветы и водит в рестораны. Конечно, ей легко.
Артем молчал.
— Я устала, — сказала Таня. — Очень устала, Артем. Но я не заслуживаю такого. Никто не заслуживает узнавать о разводе от свекрови тридцать первого декабря.
Он поднял на нее глаза:
— Прости. Я просто... не знал, как.
За окном грохнули первые залпы салюта. Новый год начался.
Таня подошла к окну, посмотрела на разноцветные огни в небе. Где-то внизу люди кричали "Ура!", чокались бокалами, обнимались. А здесь, в этой квартире на седьмом этаже, заканчивалась одна жизнь и начиналась другая.
— Знаешь, что самое страшное? — сказала она, не оборачиваясь. — Не то, что ты изменил. Не то, что влюбился в другую. А то, что ты струсил. Подал на развод и молчал. Позволил своей маме сказать мне вместо себя.
Артем встал из-за стола, сделал шаг к ней:
— Таня...
— Нет, — она подняла руку. — Все. Иди к своей Анечке. Или к маме. Мне все равно. Но к первому января я хочу, чтобы ты забрал свои вещи. Все.
Он смотрел на нее долго, потом кивнул и вышел из кухни. Таня слышала, как он тихо разговаривает с Олей в детской, потом — хлопок входной двери.
Она налила себе шампанского из бутылки, которую приготовила для праздника. Подняла бокал к окну, где еще полыхали залпы салюта.
— С Новым годом, Таня, — сказала она сама себе. — С новой жизнью.
И выпила залпом, чувствуя, как холодное вино обжигает горло. Впереди было столько всего — разговоры с детьми, раздел имущества, адвокаты, слезы, бессонные ночи. Но сейчас, в эту минуту, она чувствовала только одно — облегчение. Наконец-то все сказано. Наконец-то не нужно делать вид.
Оля выбежала из комнаты:
— Мам, давай загадаем желание!
Таня обняла дочь, прижала к себе:
— Давай, солнышко. Загадывай.
И пока девочка шептала что-то, зажмурившись, Таня смотрела в окно на город, залитый огнями праздника, и думала — что бы ни случилось дальше, она справится. Обязательно справится.