Анна сжала в руке телефон так, что экран слегка потрескивал под пальцами. Еще одно сообщение от свекрови: «Аннушка, мы с папой завтра приедем пораньше, к обеду. Я курочку принесу, ты только картошечку почисти». Курочку. Картошечку. Как будто Анна здесь прислуга, а не хозяйка собственной квартиры.
Семь месяцев. Ровно семь месяцев они живут в их двухкомнатной квартире на Профсоюзной. Приехали «на недельку», потому что в их доме меняли трубы. Неделька растянулась на месяц, потом на два, потом свекровь вдруг обнаружила, что ей «тяжело одной в том районе», что «здесь и магазины поближе, и воздух лучше».
— Олег! — Анна прошла на кухню, где муж сидел с ноутбуком, изображая работу. — Нам надо поговорить.
Он даже не поднял головы. Пальцы продолжали стучать по клавишам, глаза скользили по экрану.
— Олег, я с тобой разговариваю.
— Да, слушаю, — пробормотал он, не отрываясь от монитора.
Анна выдернула штекер ноутбука из розетки. Экран погас, и Олег наконец посмотрел на нее — удивленно, с легким раздражением.
— Ты что творишь? У меня там отчет несохраненный!
— Твои родители должны уехать. Сегодня. Завтра. На этой неделе — максимум.
Он откинулся на спинку стула, потер лицо ладонями.
— Аня, опять? Мы же обсуждали...
— Ничего мы не обсуждали! — голос ее сорвался на крик. — Ты только киваешь, обещаешь, а потом ничего не меняется! Твоя мать распоряжается здесь, как у себя дома. Она передвинула мою косметику в ванной. Передвинула! Сказала, что «так удобнее». А вчера я обнаружила, что она выбросила мои туфли — те самые, коричневые замшевые. Сказала, что они «совсем затоптанные и жалкие на вид».
— Мам просто хотела помочь...
— Помочь?! — Анна почувствовала, как внутри все сжимается в тугой комок. — Олег, я больше не могу. Я не могу жить в собственной квартире, как гостья. Не могу спрашивать разрешения, когда хочу приготовить ужин. Не могу слушать каждый вечер, как твой отец храпит за стенкой. Мне тридцать два года, я работаю, я плачу за эту квартиру вместе с тобой, и я хочу жить здесь с мужем. С тобой. А не с твоими родителями!
Олег молчал. Смотрел в окно, в серое октябрьское небо, где низко ползли тучи, обещая дождь.
— Они старые, — сказал он наконец. — Им некуда идти.
— Им есть куда идти! У них есть своя квартира! Трубы уже полгода как поменяли!
— Маме одиноко там.
— А мне одиноко здесь, — Анна села напротив него, уронила руки на стол. — Понимаешь? Мне одиноко в собственном доме. Я прихожу с работы вымотанная, мне хочется лечь на диван, включить сериал, выпить вина. Но твоя мать уже на диване, смотрит свои новости, а на кухне твой отец ужинает и рассказывает про соседей, которых я не знаю и знать не хочу. Я иду в спальню — а там твоя мать развесила на батарее свои колготки сушиться. Я открываю холодильник — там судочки с ее едой, которую она «специально для нас приготовила», и мне даже некуда поставить свой йогурт!
— Ты преувеличиваешь...
— Нет! — Анна стукнула кулаком по столу. — Я не преувеличиваю. Я задыхаюсь здесь. И знаешь, что самое страшное? Что ты этого не видишь. Совсем не видишь. Для тебя это нормально — чтобы мама мыла твои носки, готовила тебе завтрак, гладила рубашки. Тебе удобно! А то, что я превращаюсь в призрак в собственной квартире, тебя не волнует.
Олег встал, подошел к окну.
— Что ты хочешь от меня?
— Я хочу, чтобы ты поговорил с ними. Нормально поговорил. Чтобы сказал, что пора возвращаться домой.
— Я не могу просто выгнать своих родителей...
— Но ты можешь выгнать меня? — Анна тоже встала. — Потому что я, кажется, становлюсь лишней в этом доме.
Он обернулся, и в его глазах она увидела растерянность, какую-то мальчишескую беспомощность. Ей захотелось обнять его, прижаться, сказать, что все будет хорошо. Но она знала — ничего не будет хорошо, если не изменится.
— Я поговорю с ними, — сказал он тихо.
— Когда?
— Скоро.
— Олег...
— Я сказал — поговорю!
Он вышел из кухни, хлопнув дверью. Анна осталась стоять у стола, глядя на погасший экран ноутбука. Где-то в коридоре раздался голос свекрови:
— Олежек, ты чего кричишь? Случилось что?
И его тихий ответ:
— Все нормально, мам. Работа задолбала.
На следующий день Анна ушла с работы пораньше. У нее разболелась голова еще с утра, и после обеда стало совсем невмоготу — перед глазами плыли цифры, коллега Надя говорила что-то про квартальный отчет, но Анна не слышала ни слова.
— Иди домой, — сказала Надя, покачав головой. — Ты вся зеленая. Заболела, что ли?
Домой. Раньше это слово вызывало такое тепло внутри. Дом — это место, где можно расслабиться, где тебя ждут, где все знакомое и родное. Теперь от одной мысли о доме хотелось развернуться и уйти куда угодно. В кафе. В парк. В библиотеку. Лишь бы не туда, где на диване сидит свекровь Тамара Ивановна, а на кухне свекор Виктор Петрович чинит очередной кран, который, по его мнению, «течет неправильно».
Анна вышла из метро на Профсоюзной и пошла не в сторону дома, а к скверу. Присела на скамейку у фонтана, который давно уже отключили на зиму. Достала телефон. Позвонила подруге Юльке.
— Слушай, можно я у тебя переночую?
— Что случилось? — Юлька сразу насторожилась. Они дружили еще с института, и Юлька умела слышать интонации.
— Ничего особенного. Просто... мне нужно подумать.
— Приезжай. Я вина куплю.
Анна отключилась и посмотрела на экран. Три пропущенных от Олега. Написала ему: «Останусь у Юльки. Не жди». И отправила, не дожидаясь ответа.
Через двадцать минут уже сидела в маршрутке, которая везла ее на другой конец Москвы, в Тушино, где Юлька снимала однушку.
— Рассказывай, — сказала Юлька, наливая вино в два больших бокала.
И Анна рассказала. Про семь месяцев ада. Про то, как свекровь переставляет посуду в шкафах, потому что «неправильно стоит». Про то, как свекор смотрит телевизор до часу ночи, а у них с Олегом спальня прямо за стенкой. Про то, как однажды Анна хотела позвать друзей на ужин, но свекровь заявила, что «в такую погоду незачем таскать людей», и ужин отменился. Про то, как она пыталась поговорить с Олегом, а он отмахивается, обещает, но ничего не меняется.
— И знаешь, что хуже всего? — Анна выпила половину бокала залпом. — То, что я начинаю ненавидеть его. Мужа своего. Раньше я его любила. Так любила — просыпаешься утром, смотришь на него, и хочется улыбаться просто так. А сейчас смотрю — и думаю: как ты можешь? Как ты можешь позволять матери так со мной обращаться? Как ты можешь выбирать ее вместо меня каждый раз?
Юлька кивнула.
— Классический маменькин сынок.
— Он не был таким! Клянусь, первые два года мы жили отдельно, он был другим. Внимательным. Любящим. А потом они переехали — и все. Он превратился обратно в сына. Забыл, что у него есть жена.
— Аня, а ты серьезно про развод?
Анна молчала. Смотрела в окно, где за стеклом летали первые снежинки — тонкие, почти невидимые, тающие, не долетая до земли.
— Не знаю, — призналась она. — Но еще семь месяцев так я не протяну. Точно не протяну.
Домой она вернулась только к вечеру следующего дня. Олег сидел на кухне один, и это показалось странным — обычно в это время свекровь готовила ужин, а свекор смотрел новости.
— Где твои? — спросила Анна, снимая куртку.
— Уехали в гости к тете Гале. Вернутся поздно.
Он встал, подошел к ней.
— Аня, прости. Я... я правда подумал. Ты права. Так нельзя. Я поговорю с ними. Обещаю.
Она хотела поверить. Так хотела поверить, что сердце больно сжалось. Но она уже слышала эти слова. Десятки раз.
— Когда?
— На этой неделе.
— Олег...
— На этой неделе, Аня. Честно.
Она кивнула. Прошла в спальню. Легла на кровать, не раздеваясь. Закрыла глаза. И подумала: а что, если он опять ничего не сделает? Что тогда?
И тогда она поняла, что уже знает ответ.
Неделя прошла. Потом еще одна. Разговора не было. Родители Олега продолжали жить с ними, и Тамара Ивановна даже начала говорить про Новый год — мол, надо бы заранее подумать, что готовить, может, гуся в этот раз?
Анна сидела в офисе и смотрела в компьютер, не видя цифр в таблице. Пятница. Половина шестого. Надя уже ушла, обещая заглянуть на распродажу в ЦУМ. Анна осталась одна в отделе. Достала телефон. Набрала номер юридической консультации, который нашла еще неделю назад.
— Добрый вечер. Я хотела бы проконсультироваться по поводу развода.
Голос на том конце был спокойный, деловой. Женщина лет сорока, наверное. Объяснила, что нужны документы, что если нет детей и имущественных споров, процесс займет месяц-два. Что можно подать заявление в одностороннем порядке.
— Вы уверены в своем решении? — спросила она напоследок.
Анна посмотрела в окно. За стеклом темнело, фонари уже зажглись, люди спешили по своим делам. Кто-то — домой, к семье. К теплу. К уюту.
— Да, — сказала она. — Уверена.
Когда Анна вернулась домой, в квартире пахло жареным луком и чем-то сладким — пирогом, наверное. Свекровь стояла у плиты, помешивая что-то в сковороде. Свекор смотрел вечерние новости, устроившись на диване с кружкой чая.
— А, Аннушка, пришла! — обернулась Тамара Ивановна. — Я тебе котлетки сделала, сейчас дожарятся. Садись, поужинаем вместе. Олег звонил, сказал, задерживается на работе.
Анна прошла в спальню, закрыла дверь. Села на край кровати. Руки дрожали. Достала телефон, написала Олегу: «Приезжай. Срочно. Нам надо поговорить».
Ответ пришел через минуту: «Через час буду. Что случилось?»
«Приезжай», — написала она еще раз.
Час она просидела в спальне. Слышала, как свекровь накрывает на стол, как звенят тарелки, как Виктор Петрович рассказывает что-то про соседа, который купил новую машину. Слышала, как входная дверь открылась, как Олег поздоровался с родителями.
— Анна! — позвал он.
Она вышла. Олег стоял в коридоре, снимал куртку. Посмотрел на нее — и что-то понял по лицу.
— Пойдем на кухню, — сказала она тихо.
— Дети, садитесь ужинать! — донесся голос Тамары Ивановны. — Я специально котлеты с грибами сделала, Олежкины любимые!
— Мам, нам надо поговорить, — Олег прошел на кухню. — Наедине.
— Да что случилось-то? — встревожилась свекровь. — Что-то серьезное?
— Мама, папа, — Олег сел за стол, Анна осталась стоять у двери. — Нам с Аней нужно пожить... вдвоем. Вы понимаете?
Повисла тишина. Тамара Ивановна медленно опустила половник, которым собиралась накладывать котлеты.
— То есть как — вдвоем? — переспросила она.
— Ну... вы столько времени у нас прожили, это замечательно, но теперь пора бы и... — он замялся. — Вам пора домой.
— Домой? — Тамара Ивановна посмотрела на Анну. В глазах мелькнуло что-то колкое. — Это ты его надоумила?
— Это наше общее решение, — ответила Анна, стараясь держать голос ровным.
— Общее, — передразнила свекровь. — Семь месяцев я тут вкалываю, готовлю, убираю, стираю вам, а теперь — спасибо большое, езжайте отсюда?
— Мам, при чем тут это? — Олег встал. — Мы благодарны, правда. Но у вас есть своя квартира...
— Там холодно! Батареи еле греют! А здесь тепло, уютно, и я рядом с сыном!
— Тамара, — подал голос Виктор Петрович, который до этого молчал. — Может, правда пора? Дети хотят пожить отдельно...
— Ты помолчи! — огрызнулась свекровь. — Всегда ты у меня ни рыба ни мясо! — Она повернулась к Олегу. — Это все она! — ткнула пальцем в сторону Анны. — Она тебе мозги запудрила! Родную мать выгнать хочет!
— Никто никого не выгоняет, — Олег говорил тихо, но Анна видела, как напряглись его плечи. — Просто... мам, ну пойми...
— Я все понимаю! — Тамара Ивановна схватила со стола кухонное полотенце, швырнула его на пол. — Понимаю, что жена у тебя эгоистка! Семь месяцев ей прожить с родителями мужа невмоготу! А я с твоей бабушкой двадцать лет под одной крышей прожила, и ничего, не жаловалась!
— Так это был ваш выбор, — не выдержала Анна. — А я не выбирала.
Свекровь посмотрела на нее так, будто хотела ударить.
— Значит, так, — процедила она сквозь зубы. — Если ты, Олег, заставишь нас уехать — забудь, что у тебя есть мать. Я тебя рожала, растила, на ноги ставила, а теперь ты предпочтешь эту... эту...
— Мам, прекрати! — Олег повысил голос.
— Не прекращу! Выбирай — или мы, или она!
Анна почувствовала, как все внутри оборвалось. Вот оно. Ультиматум. Она посмотрела на Олега — он стоял между ней и матерью, растерянный, бледный. И в этот момент Анна поняла окончательно.
— Не надо, — сказала она спокойно. — Не надо выбирать.
— Аня... — начал Олег.
— Я завтра подаю на развод, — произнесла она четко, глядя ему в глаза. — И съезжаю отсюда. Вы можете оставаться тут все вместе. Живите как хотите.
Она развернулась и пошла в спальню. За спиной послышался голос Тамары Ивановны:
— Вот видишь, какая! Из-за ерунды какой семью крушит!
Анна закрыла дверь, достала из шкафа сумку и начала складывать вещи. Руки не дрожали больше. Внутри стало пусто и странно спокойно.
Дверь распахнулась. Олег вошел, закрыл за собой.
— Ты что делаешь?
— Уезжаю. К Юльке. Завтра заберу остальное.
— Аня, подожди... — он шагнул к ней. — Не надо так. Давай все обсудим нормально.
Она выпрямилась, посмотрела на него. На этого мужчину, с которым прожила пять лет. Который когда-то дарил ей цветы просто так, среди недели. Который смеялся над ее шутками и засыпал, обняв ее. Который теперь стоял перед ней — чужой, испуганный, потерянный.
— Обсудим? — переспросила она тихо. — Олег, мы семь месяцев обсуждаем. Я просила, умоляла, требовала. Ты кивал и ничего не делал. А сейчас твоя мать поставила тебе ультиматум — и ты молчал. Ты не выбрал меня. Даже не попытался.
— Я не знал, что сказать...
— Вот именно. Не знал. А знаешь, что я поняла? Ты никогда и не выберешь. Потому что для тебя мама — это святое. А я... я так, временное явление.
— Это неправда!
— Тогда почему ты ни разу — слышишь, ни разу за семь месяцев — не сказал ей нормально, что ей пора домой? Почему ты позволял ей унижать меня в моем же доме?
Он молчал. Опустил глаза.
Анна застегнула сумку, накинула куртку.
— Я устала воевать, Олег. Устала быть лишней в собственной жизни. Документы подам в понедельник.
Она вышла из комнаты, прошла мимо кухни, где Тамара Ивановна и Виктор Петрович сидели за столом в гробовой тишине. Открыла входную дверь.
— Аня! — окликнул Олег из коридора.
Она обернулась. Он стоял, бледный, растерянный.
— Прости, — сказал он.
— Я тоже, — ответила Анна.
И вышла на лестничную площадку. Дверь закрылась за ее спиной. Она спустилась по ступенькам, вышла на улицу. Ноябрьский ветер ударил в лицо, холодный, колючий.
Анна достала телефон, вызвала такси. Пока ждала машину, стояла и смотрела на окна своей бывшей квартиры. Там горел свет. Там остались ее пять лет жизни.
Но впереди была свобода. Страшная, неизвестная — но своя.