Варя узнала о ее прибытии от соседки, которая крикнула через забор:
- Варька! А твоя-то мать с вокзала пешком идет мой Мишка мимо на велосипеде проезжал.
Сердце упало в пятки, замерло, а потом заколотилось с такой силой, что в ушах зазвенело. Бежать? Куда? Она металась по дому, как затравленный зверь: заправила идеально ровно свою постель смахнула невидимую пыль со стола проверила, не стоит ли на видном месте чашка Павлика. Успела только выскочить во двор, как в калитку вошла Агафья Петровна. Она осунулась за эти недели отсутствия, но глаза горели тем же холодным, всевидящим огнем. Она бросила чемодан у порога и обвела хозяйским взглядом двор, дом, дочь.
— Ну что, дом цел показывай хозяйство.
Инспекция была молниеносной и безжалостной: картофель на огороде («Ботва вялая, мало поливала»). куры («Несушка одна хромает, недоглядела») изба («Углы не выметены, расслабилась»).
Варя молчала, следуя за ней по пятам, чувствуя, как старый, привычный страх сковывает горло, но внутри, под страхом, уже жила другая Варя та, что знала вкус дождя и теплоту чужой ладони.
Вечером, за ужином, грянул гром.
— А это что? — Агафья Петровна внезапно ткнула пальцем в Варин рукав. На светлой ткани был едва заметное темное пятнышко машинного масла. След от Павликовой куртки, когда он вчера, прощаясь, обнял ее у сарая.
— Не знаю, где-то задела, наверное.
— Не знаешь, задела… Это ты где, Варвара, задела? Кто он?
— Я одна была.
— Врешь, — хлопок ладонью по столу заставил вздрогнуть всю посуду. — Глаза-то бегают. Ты думаешь, я слепая? Ты думаешь, я не вижу, как у тебя лицо другим стало? Распутством занялась, пока матери не было. Кто он? Говори.
Дверь в сени в это время тихо приоткрылась, на пороге стоял Павлик.
— Это я, Агафья Петровна.
Агафья медленно повернулась к нему:
— А, это ты моего ребенка соблазнил.
— Я люблю ее, — вспыхнул Павлик.
Агафья набросилась на Варю:
— Ты! С первым встречным! Да я тебя, — она рванулась в прихожую, к хворостине.
И тут случилось невозможное. Варя, которая всегда цепенела от страха, вдруг шагнула вперед, голос ее дрожал, но звучал непривычно твердо:
— Не тронь его. И меня не тронь.
— Что-о? — Агафья обмерла, не веря своим ушам.
— Я сказала — не тронь. Он не первый встречный, мы любим друг друга. И если ты против, то я уйду из дома, найдем, где жить, вместе.
— Вместе? Он тебя пару недель погладит по всем местам, да и бросит порченой. Кому ты такая потом нужна будешь? Ни стыда у тебя ни совести.
Павлик снова шагнул вперед, взял Варину руку в свою.
— Я ее не брошу, Агафья Петровна, мы поженимся.
Агафья смотрела на их сплетенные руки, на решительное, хоть и испуганное лицо дочери, на этого долговязого мальчишку, который посмел ворваться в ее владения, отнять дочку. Она проиграла. Дочь, ее собственность, ее проект, вырвалась из-под контроля и перешла под защиту другого.
— Хорошо, — прошипела она. — Женитесь. Ты, — она ткнула пальцем в Павлика, — завтра же приходи с родителями. А ты, — взгляд к Варю, — готовься к свадьбе, а то поди уже и пузо растет.
- Мама, я не беременная.
- Я все сказала.
Свадьбу сыграли небольшую, радостную, через полгода Варя забеременела, отходила срок легко, а вот роды были трудными, долгими. Агафья Петровна присутствовала при рождении внучки, да не просто присутствовала, а руководила: акушерке указывала, на Варю покрикивала, чтобы не орала зря, а Павлика не пустила:
- Нечего тут, не мужское дело при родах присутствовать.
Когда же наконец раздался первый, пронзительный крик, и акушерка, улыбаясь, произнесла: «Девочка!», Варя, истекая потом и слезами облегчения, все же нашла в себе силы слабо улыбнуться.
Уже дома, когда Варю выписали, она смотрела на сморщенное личико, искала в нем черты Павлика, свои…
Лобик: высокий, крутой, упрямый, и подбородок маленький, но с уже явной, твердой складочкой. Это была точная, миниатюрная копия Агафьи.
— Ну-ка, дай-ка я посмотрю на наследницу, — раздался над ней властный голос мамы.
Агафья Петровна взяла ребенка из ослабевших рук Вари, развернула пеленку, окинула малышку своим пронзительным, оценивающим взглядом. И на ее лице, впервые за многие месяцы, появилось что-то похожее на удовлетворение.
— Крепкая, — изрекла она. — На мать мою похожа. Смотри-ка, Павел, лоб ее прабабки, нос мой. Характер, гляжу, тоже будет неслабый, не такая размазня, как моя Варвара. Назовем Марией, Манечкой будет.
Павлик, подойдя, осторожно коснулся крошечной ручки.
— Она красивая.
— Красота — в силе духа, а не в краске щек, — отрезала Агафья, передавая ребенка обратно Варе, но взгляд ее уже не отрывался от внучки.
Маня, в отличие от других младенцев, почти не плакала. Она кричала. Нет, даже не кричала — требовала: громко, нетерпеливо, с той самой твердой складочкой на подбородке. И успокаивалась не от укачивания или ласки, а лишь когда получала то, что хотела: грудь, сухую пеленку, тишину.
— Упрямая, — со смешком говорила Варя.
Когда Манечке было около года, произошло первое, маленькое «сражение». Девочка, уже научившаяся ползать, упорно пыталась залезть к печке. Варя, испугавшись, оттащила ее на середину комнаты, ласково приговаривая:
- Нельзя, Манечка, горячо.
Ребенок сел, посмотрел на мать удивленными, ясными глазами Агафьи Петровны. А потом, не проронив ни звука, развернулся и снова пополз к печке, снова и снова. Каждый раз ее маленькое личико становилось все сосредоточеннее, взгляд — жестче. Она упорно шла к цели.
— Упертая, как бабушка, - вздохнула Варя.
Вечером, уложив наконец непокорную Манечку, они сидели на кухне при тусклом свете настольной лампы.
— Паша, — тихо начала Варя, ломая в пальцах крошку хлеба. — Ты замечаешь?
— Замечаю, — так же тихо ответил Павлик.
— Взгляд, как будто она все оценивает и недовольна.
— Она просто ребенок, активный.
— Паша, вчера, когда бабушка на нее прикрикнула, чтоб не хныкала, она не испугалась, замолчала и смотрела ей прямо в глаза, как взрослая. У меня аж мурашки по спине побежали.
- Твоя бабушка такая же была?
- Говорят, моя мать ее более мягкая копия, а бабушка вообще жесткая. Маня в нее пошла.
Годы шли, три поколения женщин сосуществовали под одной крышей.
Агафья Петровна, конечно, оставалась верховным главнокомандующим. Но ее власть уже не была безраздельной, у нее появился живой, чрезвычайно способный помощник. Манечке было пять, когда она впервые четко, по слогам, заявила:
- Я сама знаю, как надо.
Это касалось того, как складывать ее платьица, в какой тарелке есть кашу и куда поставить ее стул.
— Ба, — говорила она Агафье, протягивая туфлю. — Шнурок плохо завязан, завяжи покрепче.
И Агафья, к изумлению Вари, не только не сердилась, а с каким-то странным одобрением в глазах перешнуровывала ботинок.
— Умница, Маня, контролировать надо. Ты крепче, чем твоя мать, у которой ветер в голове.
Варя стала точкой приложения сил для обоих поколений. Ей доставалось от матери за «излишнюю мягкость» к ребенку и от дочери за «неправильные» действия.
— Мама, ты суп пересолила, бабушка так не делает, — заявляла семилетняя Маня, морща свой носик.
— Слушай свою дочь, учись, — тут же вступала Агафья. — У ребенка чутье.
Павлик превратился в тень. Он уходил на работу с рассветом, возвращался затемно, дома старался забиться в самый дальний угол, в свою нишу с инструментами, но и там его находили.
— Папа, — раздавался за спиной четкий, не терпящий возражения голосок. — Молоток положи не там, а на место, вот сюда.
Или, за обедом:
— Папа, не ешь быстро, надо очень медленно, а то неприлично.
Он пытался отшутиться, потрепать ее по голове:
- Да ты у нас командир, Манька. Я на работу спешу.
В ответ он встречал такой ясный и оценивающий взгляд, что шутка застревала в горле. Это был не взгляд ребенка. Это был взгляд маленькой Агафьи, уже знающей цену всему и вся, и считающей его, Павлика, недостойным, слабым звеном.
Кульминация наступила в обычный, казалось бы, вечер. Маня, которой уже было девять, делала уроки. Павлик, уставший, присел на лавку, снял сапоги и, забывшись, поставил их не на специальную подстилку у порога, а просто рядом.
— Папа! — раздался резкий окрик. — Сапоги на место поставь. Ты что, не видишь?
Павлик вздрогнул. Усталость, годами копившееся унижение от подобных окриков и от матери, и теперь уже от дочери, вдруг выплеснулись наружу.
— Да замочи ты наконец, — рявкнул он, хлопнув ладонью по столу. — Я тебе не мальчишка, чтобы замечания делать. Я вкалываю кормлю эту семью, хватит командовать.
В комнате повисла тишина, Маня побледнела, ее лицо стало точной копией лица Агафьи в момент наивысшего гнева
— Не кричи на меня, ты неудачник. Баба говорит, ты мог бы в городе мастером быть, а ты тут сидишь. И мама из-за тебя несчастная. Ты ничего не понимаешь.
Из-за перегородки, словно дождавшись своего выхода, появилась Агафья. Она молча встала рядом с внучкой, положила ей руку на плечо: солидарность.
Павлик смотрел на них: на старую и на молодую, только набирающую силу. На свою жену, которая вжалась в угол у печки, закрыв лицо руками, — вечную жертву, вечную заложницу этого круга. И он вдруг с невероятной ясностью понял: он здесь чужой, он объект управления, источник дохода.
Он не сказал больше ни слова. Медленно надел сапоги, взял со стула куртку, прошел в их с Варей закуток, вытащил из-под кровати рюкзак, начал молча, не глядя ни на кого, складывать туда смену белья, какие-то вещи, документы, фотографию Вари, сделанную сразу после свадьбы.
— Павел, — тихо, с надрывом позвала Варя.
— Куда собрался? — прогремел голос Агафьи. — Что ты тут драму устроил?
Павлик повернулся, посмотрел на Варино испуганное лицо, потом на Маню, которая смотрела на него с любопытством, на Агафью.
— В город поеду, — хрипло сказал он. — Буду искать удачу.
— Павлик, нет, подожди, — Варя сделала шаг к нему, но Агафья резко двинулась вперед, встав между Варей и Павликом.
— И пусть, без мужика-размазни проживем. Поезжай, посмотрим, как ты там без нас-то.
Павлик закинул на плечи рюкзак, на пороге он на миг встретился взглядом с Варей, кивнул.
Дверь захлопнулась, в доме воцарилась тишина, которую нарушало лишь тяжелое, свистящее дыхание Агафьи. Варя ночью тихо плакала, она снова была одна, но теперь не с матерью, а с матерью и дочерью. Две Агафьи, а между ними она, Варвара, все та же вечная девочка.