Дом Агафьи Петровны не жил, а нес службу. Каждая вещь в нем знала свое место, все было починено жесткому распорядку и дисциплине. Даже солнце, робко заглядывавшее в окна, ложилось на вытертый до белизны половик строго отмеренным прямоугольником, не смея растекаться по углам.
Центром этого порядка была сама Агафья Петровна. Ее взгляд, холодный и оценивающий, как безмен, мог взвесить любую провинность и сразу вынести приговор.
— Варвара, — голос, похожий на скрип несмазанной двери, разрезал утреннюю тишину кухни. — Ты щи помешала или мечтаешь стоишь?
Варя вздрогнула, хотя стояла спиной к матери и не видела ее. Она быстро, почти лихорадочно, начала мешать щи в кастрюле, стоявшей на плите. Щи у них варились на три-четыре дня.
— Помешиваю, мама.
— «Помешиваю, мама», — передразнила Агафья, входя в кухню. — Какая-то жижа, не щи. Картошку мельчила? Не мельчи. И соль где? Опять не досолила, безвкусица.
— Я думала, досолю, когда попробуешь.
— Думай своей головой, — отрезала Агафья. —А то в люди выйдешь — засмеют, мне за тебя стыдно будет.
Слово «стыдно» было в этом доме тяжелее чугунной гири. Его боялись пуще хворостины, которая мирно покоилась в углу прихожей, рядом с веником, длинная, гибкая ветка орешника, очищенная от коры до гладкого, почти костяного блеска. Она висела как напоминание: порядок есть порядок. За лень, за двойку, за взгляд не туда, за разговор с соседским мальчишкой у калитки хворостину пускали в действие.
После завтрака, который проходил в молчании, если не считать коротких, рубленых указаний Агафьи, начинался день, он был расписан, как партитура.
- Подъем – пять часов. До восьми — огород: полив, прополка, картошку окучить, покормить животных. Восемь — учеба. К двум — домой, обед, уборка, потом — глажка, штопка на завтра. Вечером — домашние задания. В девять — отбой.»
Варя двигалась по этой схеме, как заводная кукла. Руки сами делали знакомые движения: дергали сорняки, водили утюгом по грубой ткани, выводили буквы в тетради. Мысли же были тихими, пугливыми птичками, которые боялись вылететь за пределы черепа. О чем думать? О том, как подружки Танька и Любка вчера на речке смеялись? Бесполезно. На речку ей ходить было нельзя — «там ра. зв. рат и глупости». О новом платье, которое видели в витрине магазина? Смешно. «Красота — это опрятность, а не тряпки». О будущем? Будущее было туманным и жестким: окончить училище, получить распределение, работать. И все под неусыпным оком матери. Ибо кто еще присмотрит за такой размазней, как она?
Иногда, очень редко, в Варе просыпалось что-то твердое, камушек на дне глухого колодца, она ловила себя на мысли: «А почему? Почему нельзя?» Но стоило матери окликнуть, камушек тонул в темной воде покорности, воспитанной годами.
Вечером, стоя на коленях перед киотом, Варя шептала слова молитвы и украдкой смотрела на жесткий профиль матери, освещенный дрожащим огоньком лампадки. Агафья молилась истово, строго, как будто отчитывалась перед высшим начальством. И Варя понимала: для матери Бог был таким же непререкаемым хозяином, каким она была для дочери. В этой иерархии не было места сомнениям.
Варе было уже 18 лет, училась она в училище, на медсестру.
Известие пришло с утренней почтой, телеграмма от тетки Евдокии, сестры матери. «Мать при смерти. Приезжай, если хочешь застать».
Агафья Петровна прочла телеграмму, лицо ее не дрогнуло, только губы сжались чуть плотнее, да костяшки пальцев, сжимающих бумажку, побелели.
— Бабка твоя помирает, — констатировала она, глядя куда-то мимо Вари. — Надо ехать.
Вечером дом превратился в штаб по подготовке к долгой осаде. Агафья металась, отдавая приказания, которые Варя должна была запомнить раз и навсегда.
— Картошку обрабатывай два раза в неделю, огород поливай. Смотри, не залей! Капусту не забывай осматривать, чтобы гусеницы не съели. Кур кормить строго по расписанию, я мешок отсыпала, дверь на крюк с девяти вечера. К соседям не ходи, особенно к этим Колесниковым — они пьющие. Учись в училище хорошо. Если хоть одна тройка в четверти будет…, — она не договорила, но взгляд ее скользнул в сторону прихожей, где висела та самая ветка.
Укладывая в чемодан бесчисленные узелки с сухарями, вареной курицей и яйцами, Агафья бубнила:
— Я еду на неделю, может, на две. Пока мать живую застану, буду там до ее кончины. Ты тут хозяйка, не подведи меня.
На перроне, перед отправлением поезда, она в последний раз впилась глазами в Варю.
— Помни все, живи по правилам. Большая уже, голову не теряй.
Паровоз дымно вздохнул, вагоны дрогнули и, лязгая, поползли, увозя с собой мать. Варя махала, пока поезд не скрылся за поворотом, потом опустила руку.
Она шла обратно одна. Дорога от станции до дома, знакомая до каждой кочки, вдруг показалась другой: воздух был сладким и теплым, пахло какой-то дикой травой, нагретой солнцем. Она шла медленно, не боясь, что опоздает, шла и смотрела по сторонам: на облако, похожее на корабль, на шмеля, запутавшегося в головках клевера, на свой собственный силуэт, плывущий рядом по стене сарая.
Дом встретил ее пустым, гулким эхом. Варя вошла, заперла дверь на щеколду (не на крюк, просто на щеколду!) и прислонилась к ней спиной. Сердце билось часто-часто, как у пойманной птицы. Она никогда не была дома одна.
Варя сделала шаг в центр кухни, потом еще один, затем медленно, как во сне, подняла руки в стороны и крутанулась, юбка взметнулась колоколом. Никто не крикнул: «Не вертись, глупая!»
Она подошла к полке с книгами — унылым учебникам и парочке случаной попавших книг, коснулась их пальцем. Никто не сказал: «От занятий отвлекаешься?»
Вечером она не стала варить щи, просто нарезала хлеб, намазала его густым слоем масла, покрошила сверху вареное яйцо и села есть это прямо над столом, запивая чаем, даже не постелив скатерть. Ей было дико, почти страшно от этой простоты. Каждый кусок казался запретным, сладким плодом.
Первая ночь без мамы. Она лежала на своей кровати, уставившись в потолок. В доме было тихо, никто не дышал за стеной, напоминая о себе каждым шорохом, не следил и не контролировал Варю, заглядывая ночью к ней в комнату. Эта тишина была не пустотой, а пространством, огромным, как небо. И Варя боялась его, этого пространства.
На следующий день, пропалывая и так фактически идеальные грядки, она вдруг громко, вслух засмеялась над глупым жуком, перевернувшимся на спину. И смолкла, испуганно озираясь, ожидая окрика, но вокруг никого не было, только солнце, земля и эта новая, невероятная, головокружительная штука — свобода.
Свобода, оказалось, была не только сладкой, но и одинокой. Через три дня эйфория от вседозволенности стала сменяться тихой тоской. Варя выполняла все предписания: огород поливала, кур кормлены, занятия посещала, уроки делала. И еще оставалось свободное время, которое раньше заполнялось мамой.
Именно в такую минуту свободы, когда она сидела на завалинке и бесцельно щипала сухую травинку, Варя познакомилась с Павликом. Он был старше ее на несколько лет, уже отучился в техникуме, отслужил в армии и теперь работал. Варя знала его в лицо, как знала всех в поселке, но не более. Агафья Петровна строго фильтровала круг общения:
- Колесниковы — пьют, Маркеловы — склочники, а этот Павел без матери рос, на воле, без присмотра, мало ли что.
Павлик заметил ее взгляд, замедлил шаг, кивнул и улыбнулся:
- Привет.
Улыбка у него была какая-то легкая, чуть виноватая, а еще ямочка на щеке.
— Привет, — выдавила Варя, опустив глаза.
— Одна что ли? Мамку твою не видно уже несколько дней.
— Уехала она, к бабушке, — тихо ответила Варя.
— Надолго?
— Не знаю.
— Эх, повезло тебе, свобода.
— Это не… — хотела было Варя сказать, что это не весело, а страшно быть одной, но запнулась. Незнакомому парню не станешь жаловаться.
— Что не? — Павлик прищурился, глядя на ее покрасневшее лицо. — Скучно одной? Давай я тебе помогу чем. Дрова поколоть? Воды принести?
Так и началось: сначала дрова наколол, потом, проходя мимо, заскочил «попить водицы» и незаметно починил расшатавшуюся калитку. Он не лез с расспросами, не смотрел оценивающе, просто был рядом, наполняя пустой дом легким шумом своего присутствия, стуком инструментов, негромким свистом.
Однажды, когда он ковырялся с забором, пошел летний, теплый дождь.
— Ой, давай в дом, — испуганно сказала Варя, но Павлик только рассмеялся.
— Чего дома? Дождь же теплый, самый лучший.
Он так и остался под струями, запрокинув голову. Варя, стоя под навесом, смотрела на него, и что-то в сердце ёкнуло. Она сделала шаг с крыльца, потом еще. Капли, крупные и теплые, забарабанили по ее голове, по плечам. Она засмеялась, это было безумие. Мать бы наказала за такое, но матери не было.
— Видишь, хорошо же, — крикнул Павлик, и его лицо, мокрое и счастливое, стало для нее в этот момент самым красивым лицом на свете.
Они стали встречаться. Тайно, конечно. В старом сарае на краю огорода, в тени разросшейся сирени, на берегу речки в стороне от чужих глаз. Павлик рассказывал о городе, где учился, о моторах, которые были для него открытой книгой, о мечте уехать отсюда, работать на большом заводе. Варя слушала, разинув рот. Его мир был таким огромным, сложным и интересным.
— А ты чего хочешь? — как-то спросил он, обрывая стебель ромашки.
Варя задумалась. Чего она хотела? Все ее «хочу» всегда упирались в железное «нельзя».
— Не знаю… Чтобы не бояться, наверное.
— Чего не бояться?
— Всего, но в первую очередь маму, еще сделать что-то не так.
Павлик помолчал, потом взял ее руку, осторожно, его ладонь была шершавой, в мозолях, но тепло от нее разливалось по всей руке, до самого сердца.
— Ты же ничего плохого не делаешь, Варя. Ты добрая, умная, ты мне очень нравишься.
Она покраснела до корней волос, но не отдернула руку. Это «нравишься» прозвучало для нее как волшебное заклинание.
Первая ласка случилась в тот же вечер. Неловкая, торопливая, пугающая и восхитительная. В темноте сарая, на стоге старого сена, пахнущего пылью и летом. Варя боялась, что вот-вот расплачется от нахлынувших чувств — стыда, восторга, ужаса, нежности. Павлик был нежным и робким.
— Ты не бойся, — шептал он ей в волосы. — Я тебя никому не дам в обиду, никому.
И она поверила. В эти слова, в его тепло, в это новое, всепоглощающее чувство, которое было сильнее всех страхов, сильнее памяти о хворостине в прихожей, сильнее даже призрака матери. Она жила для себя, для этих тайных встреч, для этого шепота в темноте, для ожидания его шагов за калиткой.