Дни текли по заведенному, но теперь уже бессмысленному распорядку. Агафья Петровна, словно компенсируя уход неугодного зятя, ужесточила внутренний устав. Каждое утро начиналось с ее хрипловатого, простуженного голоса из-за перегородки:
— Варвара, ты чайник-то на плиту ставила или опять в облаках витаешь? Воды принеси, колодезной. И скорлупу от вчерашних яиц истолочь надо на удобрение.
— Ба, а мне что делать? — тут же раздавался второй голос. Манечка вставала раньше всех и уже ждала указаний.
— Ты, Маня, проверь, куры неслись? Яйца собери, пересчитай, потом уроки. Твоя задача на отлично учиться — твоя задача. Ты не в мать, которая окончила училище и рада, что троек нет.
— Хорошо, ба, — деловито отвечала Маня.
Она не боялась бабушку, а уважала ее как старшего товарища.
Варя превратилась в безголосую тень, ее мнение не спрашивали, ее действия тут же корректировались. Если она варила суп, Агафья пробовала и говорила: «Не хватает соли. И лавровый лист рано бросила». А Маня, глядя в свою тарелку, добавляла: «И морковку крупно порезала. Не эстетично». Если Варя штопала одежду, Агафья брала вещь в руки, щупала шов и бросала: «Слепая курица ровнее бы прошила. Распори». И Маня, не отрываясь от книги, констатировала: «Надо сразу делать как следует, а не переделывать. Экономия времени».
Самое страшное было в их молчаливом союзе. Они понимали друг друга с полувзгляда. Агафья учила внучку не просто хозяйству, а управлению — домом, жизнью, людьми, а Маня впитывала все это, как губка, и уже опережала учителя в жесткости.
Как-то раз Варя, измотанная, позволила себе тихо, про себя, выругаться, когда обожглась об утюг.
— Мама, — тут же раздался спокойный голос Манечки из угла, где она решала задачи. — Не выражайся, это неприлично. Баба, ты слышала?
— Слышу, — отозвалась Агафья из сеней. — Недоработка, воспитывать надо было строже. Поздно теперь.
Варя смотрела на дочь и видела в ней маленькую, отшлифованную копию своей тюремщицы.
Единственным спасением была работа, Варя устроилась учетчицей на склад. Там, среди накладных, она могла на несколько часов забыть о доме, но вечером ее ждала та же стена из двух пар оценивающих глаз.
Агафья болела, давление, от которого она гордо отмахивалась, не признавая «химию», давало о себе знать. Лицо часто заливалось нездоровым багрянцем, пальцы немели, но признать слабость, значило сдать позиции. Она лишь становилась яростнее.
— Я на таблетках этих помру быстрее, — шипела она, когда Варя робко предлагала сходить к врачу. — Природа лечит. Мы лучше окропим дом святой водой, и все будет получше. Да и травки попью.
Лето того года выдалось аномально жарким. Воздух над огородом дрожал, как над раскаленной сковородой. Агафья, несмотря на зной, как обычно, вышла на прополку.
Варя из окна видела, как ее мать, тяжело опираясь на тяпку, выпрямляется, проводит рукой по лицу, потом вдруг пошатнулась, неловко, как подкошенная, попыталась ухватиться за грядку с луком и медленно, почти в замедленной съемке, осела между рядами.
Сперва Варя подумала, что та просто присела отдохнуть, но прошла минута, вторая… Тишина, только шмель гудел над багровыми головками клевера у забора.
Сердце Вари упало, потом забилось с бешеной силой, она выскочила во двор.
— Мама?
Агафья лежала на боку, лицом уткнувшись в теплую землю. Выражение на лице — не страдальческое, а скорее удивленное и крайне недовольное. Как будто смерть совершила вопиющую бестактность, нарушив все ее планы.
— Мама, — Варя упала на колени, тряся ее за плечо. Тело было еще теплым, но безжизненно тяжелым, как мешок с землей. — Мама, вставай, дыши!
Из дома вышла Маня. Она подошла не спеша, остановилась в двух шагах, скрестив руки на груди.
— Она умерла? — спросила она ровным голосом.
— Вызови… Скорую… Соседей… — захлебнулась Варя.
— Скорая сюда не скоро доедет. А соседи… Что они сделают? — Маня сделала шаг ближе, посмотрела на бабку. — Умерла на своем посту, так и надо.
Варя разрыдалась.
Похороны прошли тихо, после поминок, когда последние соседи разошлись, в доме воцарилась пустота, которую Варя помнила с того самого отъезда матери много лет назад. Но теперь она была не одна, с ней была Маня.
Дочь сидела за столом, ее лицо было непроницаемо.
— Теперь ты главная, — сказала Маня, не глядя на мать. — Надо думать, как жить дальше.
— Нет, Маня, — тихо сказала Варя. — Я не главная, а свободная.
— Что? — дочь подняла на нее глаза, в которых мелькнуло искреннее недоумение.
— Я сказала — свободна от этой жизни.
Маня впервые выглядела растерянной.
— Ты что это? Куда ты денешься?
— К отцу поедем, в город. Там школа получше, посильнее.
На лице Мани отразилось что-то похожее на презрение, смешанное с паникой.
— К отцу? Вы же развелись, он нас бросил.
— Никого он не бросал, просто уехал, а развелись по настоянию бабушки твоей. Отец там обосновался хорошо, квартиру купил в ипотеку. Мы не расстались.
В следующие два дня Варя действовала с непривычной скоростью и целеустремленностью. Она пошла к нотариусу, оставила заявление на принятие наследства (свидетельство о праве на наследство на дом получила почти через три года собственность так и не зарегистрировала).
Она собрала вещи свои и Мани, фотографии, все деньги, которые копились «на черный день», животных раздала по соседям. Дом Варя закрыла на огромный амбарный замок и уехала навсегда, чтобы никогда больше не возвращаться.
Павлик встретил их на вокзале в городе.
— Приехали, — сказал он хрипло.
— Приехала, — кивнула Варя.
Они не пошли больше в ЗАГС. Какие формальности? Варя устроилась работать на како-то склад. Жили скромно, но это была их жизнь.
Вечерами они пили чай на кухне, говорили тихо, вспоминали иногда что-то хорошее из прошлого, вместе смеялись, вместе все обсуждали. Манечке разгуляться с критикой не давали, загрузив ее максимально учебой, кружками, репетиторами.
Так прошло восемнадцать лет тихого, будничного, такого немыслимого счастья. Павлик называл их небольшую двушку «наш замок». Варя развела фиалки на подоконнике. Они смотрели вместе сериалы и смеялись. Она думала, что наконец-то обрела ту самую, простую человеческую жизнь, о которой даже мечтать не смела в доме Агафьи.
Варя умерла тихо, во сне, как врачи сказали, от внезапно оторвавшегося тромба. Павлик нашел ее утром с легкой улыбкой на лице.
Квартира Павлика после смерти Вари опустела. Он бродил по комнатам, трогал ее вещи: заколку на тумбочке, вышитую салфетку на спинке кресла, флакон духов, который она берегла для особых случаев. Особых случаев больше не было.
Манечка уже жила отдельно, снимала квартиру, встречалась с мужчиной, собираясь за него замуж. Через сорок дней после смерти Вари Маня начала разговор о наследстве.
— Папа, квартира твоя и мамы, так что моя доля тут точно есть. Тебе не много двух комнат? Давай ее продадим, тебе купим что-то м аленькое: комнатку или студию в ипотеку, а остальное мне.
- Всё?
- Нет. У мамы счетов не было, она не копила, мне часть зарплаты отдавала на аренду квартиру, но ведь ты копил, а ваши накопления общие. Четверть всего моё.
— И в-третьих? — спросил Павел, и его голос прозвучал странно спокойно.
— В-третьих, ты должен мне пообещать, что больше никогда не женишься, другую женщину не приведешь в дом. А то знаю я, жена, дети пойдут. Тебе почти полтинник, мужики сейчас ненадежные.
— Ты закончила? — тихо спросил Павлик.
— В основном. Документы на квартиру есть? Давай посмотрим.
— Нет, — сказал он громко и чётко.
Маня на мгновение замолчала, удивлённая.
— Что «нет»?
— Нет, я не буду продавать квартиру. Нет, я не буду давать тебе деньги.
— Ты что, с ума сошёл? Я наследница.
— Мы с Варей давно в разводе, не расписаны. Квартиру я купил и выплатил один, так что доли Варвары тут нет, а я пока жив и съезжать из своего жилья не собираюсь. То же и с накоплениями: мы не в браке. так что они мои личные.
— Хорошо, я схожу к юристу. И если что, пойду в суд. Мамины документы я все забираю.
- Забирай.
— Ты пожалеешь, я вообще тебя недееспособным признаю.
— ВОН! — он рванулся к двери, распахнул её настежь. Соседка из напротив выглянула в коридор с испуганным лицом.
Маня, задыхаясь от ярости, схватила сумку, сгребла мамины документы
— Это война, отец, и я её выиграю, как бабушка Агафья всегда выигрывала.
— Она проиграла, — бросил ей вдогонку Павлик. — Проиграла, потому что осталась одна. И ты останешься такой же одинокой.
Манечка сходила к юристу и вздохнула: ничего с отца не взять, квартира и деньги его, мать с ним не расписана была, после развода в ЗАСГ не ходили, а Маня и не подумала настоять.
Она вернулась в свою съёмную квартиру, достала коробку. В ней хранился архив Варвары: школьные грамоты, фотографии, трудовая книжка.
Маня методично, как архивариус, перебирала бумаги.
И она нашла Свидетельство о праве на наследство по закону, выданное на имя Варвары. Объект наследования: жилой дом, получен через четыре года после отъезда из деревни. А вот свидетельства о государственной регистрации права собственности на тот самый дом нет, мама ничего не регистрировала.
- Там, наверное, за эти годы все развалилось. Но земля есть, надо поехать, посмотреть, оценить.
Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки.
Дорога в поселок вызывала в Мане странные, обрывистые воспоминания, чёрно-белые кадры из детства: строгий профиль бабки на фоне окна, холодная печь, за которой пряталась мать, колючая щетина скошенной травы под босыми ногами.
Посёлок за двадцать лет изменился, но не сильно: часть заборов новые, появились далеко не бедные дома, в посёлок провели газ. Дом же её детства… Он должен был быть там, за этим поворотом.
Она прошла по улице, и её шаги замедлились. Она искала глазами унылую, серую развалюху заросший двор. Но того дома, который она помнила, не было.
Вместо него стоял настоящий, крепкий, жилой дом. Новая, тёмно-зелёная металлочерепица на крыше отливала на солнце, стены были аккуратно обшиты сайдингом, был пристроен второй этаж, окна — пластиковые, с широкими подоконниками, на которых стояли горшки с геранью. Во дворе ровный, ухоженный газон, дорожки выложены плиткой, посреди газона круглая клумба. А в глубине участка, под высокой, раскидистой яблоней стояла деревянная беседка, увитая чем-то вьющимся.
У Мани на мгновение перехватило дыхание от шока. Она мысленно прикинула: участок, дом капитально отремонтированный. Район не такой уж и глухой. Дачники с деньгами такое ценят, стоить это может… Она мысленно прикинула сумму, от которой у неё закружилась голова. Этого хватило бы на приличную однокомнатную, а то и двухкомнатную в городе.
Её мысли прервал смех. Из-за дома вышла женщина в фартуке, несла миску с овощами, за ней бежала девочка лет пяти, догоняя мяч. Потом появился мужчина, коренастый, седеющий, в рабочей одежде. Он что-то крикнул женщине, та засмеялась в ответ. Картина чужой, наглой, благополучной идиллии на её земле.
Маня выпрямила спину, поправила сумку на плече и громко, властно позвала:
— Эй, подойдите-ка сюда, нам нужно серьёзно поговорить.