Последняя капля упала на пол – красное вино растеклось по паркету, словно кровь, выпущенная из старой раны. Настя стояла посреди гостиной с пустым бокалом в руке и смотрела, как жидкость медленно впитывается в светлое дерево. Её руки дрожали. Не от страха – от ярости, которую она копила три года, может быть, всю жизнь.
За спиной что-то щёлкнуло – входная дверь. Свекровь вернулась из магазина раньше обычного.
– Настенька, я тебе манты купила! – голос Людмилы Борисовны прозвучал так бодро, так по-хозяйски, что внутри всё сжалось. – Знаю, ты их любишь...
Настя обернулась. Полная женщина с крашеными рыжими волосами стояла в прихожей, сжимая пакеты. Улыбка сползла с её лица, когда она увидела пятно на полу.
– Что случилось? Опять что-то разбила?
Опять. Это слово преследовало Настю с того самого дня, когда она переехала в эту квартиру после свадьбы. Опять неправильно сложила полотенца. Опять не так приготовила. Опять неправильно одела Мирона на прогулку.
– Ничего, – выдохнула Настя. – Просто уронила.
Людмила Борисовна прошла на кухню, цокая языком. Настя услышала, как она начала греметь кастрюлями – вечный саундтрек этой квартиры. Свекровь жила здесь постоянно. После развода с мужем пять лет назад она въехала к сыну "временно", но так и осталась. Заняла большую комнату, развесила свои картины, расставила цветы в горшках.
Настя присела на диван и закрыла глаза. Миша вернётся через час. Нужно всё сказать сегодня, сейчас, иначе она сойдёт с ума.
Их сын Мирон спал в детской – маленький, трёхлетний, с кудряшками и веснушками. Он был единственной причиной, по которой Настя ещё не собрала вещи и не уехала к родителям. Но сегодня... сегодня что-то сломалось окончательно.
Утром Людмила Борисовна отчитала её при Мироне. За то, что Настя дала ребёнку на завтрак творожок из магазина, а не домашний. Мальчик стоял между ними, держась за мамину ногу, и смотрел снизу вверх испуганными глазами.
– Ты что, совсем не думаешь о здоровье сына? – голос свекрови звучал так, будто Настя пыталась отравить ребёнка. – Там одна химия! Я же вчера сделала сырники, зачем ты вообще это купила?
Настя молчала. Всегда молчала. А Миша... Миша уходил на работу раньше, чем начинались эти сцены, и возвращался поздно, уставший и равнодушный.
– Настенька, иди сюда! – позвала Людмила Борисовна из кухни.
Настя поднялась, словно на эшафот. На кухне пахло жареным луком и чем-то сладким – свекровь явно решила устроить большой ужин. Она любила готовить, и Миша обожал её еду. Обожал больше, чем всё, что делала его жена.
– Слушай, я тут подумала, – Людмила Борисовна помешивала что-то в сковороде, не глядя на Настю. – Может, тебе пора выйти на работу? А я посижу с Мироном. Всё равно ты дома скучаешь, это видно. Да и мальчику нужна стабильность, режим... Ты же понимаешь, я в этом больше разбираюсь.
Настя почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Стабильность? Режим? Она три года не спала ночами, качала сына, лечила, играла с ним, учила буквам... А теперь ей говорят, что она не нужна?
– Людмила Борисовна, – голос прозвучал тише, чем хотелось. – Я его мама.
– Конечно, конечно, – махнула рукой свекровь. – Я не об этом. Просто смотрю, как ты мучаешься... Устала небось. Вот и подумала – может, тебе отдохнуть? Я же на пенсии, мне несложно.
В этот момент дверь хлопнула – Миша вернулся. Высокий, с модной стрижкой, в дорогом пуховике. Работал в IT-компании, получал хорошо, но все деньги уходили на эту квартиру, на мать, на её лекарства и прихоти.
– Мам! – крикнул он из прихожей. – Что-то вкусно пахнет!
– Мишенька, я твои любимые котлеты сделала! – Людмила Борисовна просияла и выбежала обниматься.
Настя осталась стоять у плиты. Три года. Три года она была призраком в этом доме. Миша целовал её по утрам машинально, словно выполнял обязанность. Разговаривал коротко, односложно. А с матерью мог болтать часами.
Вечером, когда Мирон заснул, Настя вошла в спальню, где Миша листал телефон. Села напротив.
– Нам нужно поговорить.
Он даже не поднял глаз.
– Угу. О чём?
– О твоей матери.
Вот теперь он посмотрел. Глаза стали холодными, будто она сказала что-то неприличное.
– Что с ней не так?
– Миша... Она живёт здесь постоянно. Это наша квартира, наша семья. Мы не можем так дальше.
Он положил телефон, и Настя поняла – начинается. Всегда так начиналось. Сначала этот взгляд, полный недоумения, потом...
– Настя, она моя мать. Ей больше некуда идти.
– У неё есть своя квартира! Однокомнатная, да, но...
– Которую она сдаёт, чтобы не сидеть на моей шее! – он повысил голос. – Ты хоть понимаешь, как ей тяжело? Отец бросил её, здоровье не то... А ты хочешь, чтобы я выгнал родную мать?
– Я не хочу её выгонять. Я хочу, чтобы мы жили отдельно. Втроём. Я, ты и Мирон.
– Ага. А она пусть умрет где-нибудь в одиночестве?
Слова резали, как ножом. Настя сжала кулаки.
– Она может приходить. Может оставаться иногда. Но не жить здесь постоянно, не командовать, не...
– Не что? Не помогать тебе? Потому что если бы не она, ты бы вообще не справилась с ребёнком!
Это было слишком. Настя встала.
– Я справлялась. Я справляюсь. Это она вмешивается во всё, учит меня, как мне быть матерью!
– Потому что ты не умеешь! – выкрикнул Миша, тоже поднимаясь. – Ты вечно что-то делаешь не так, а потом обижаешься, когда мама тебя поправляет!
В коридоре послышались шаги. Людмила Борисовна стояла в дверях, в халате, с печальным лицом.
– Дети, что вы ссоритесь? Из-за меня?
– Мам, всё нормально, – Миша смягчился моментально. – Ложись спать.
– Мишенька, если я вам мешаю... – она всхлипнула. – Я могу уехать. Не хочу быть обузой.
– Ты не обуза, мам. Никуда ты не поедешь.
Настя смотрела на эту сцену и чувствовала, как ярость превращается в отчаяние. Она проиграла. Всегда проигрывала в этой игре.
Ночью не спала. Лежала и думала о том, что делать дальше. Утром, когда Миша ушёл на работу, а Людмила Борисовна занялась своими цветами, Настя достала чемодан из шкафа.
Руки дрожали, когда она складывала вещи Мирона. Крошечные штанишки, кофточки, игрушки. Потом свою одежду. Документы. Фотографии.
Дверь в комнату открылась. Людмила Борисовна замерла на пороге, глядя на чемодан.
– Ты что делаешь?
– Уезжаю.
– Куда?
– К родителям.
– А Мирон?
Настя подняла голову. Слёзы текли по щекам, но голос был твёрдым.
– Мирон едет со мной.
– Ты не имеешь права! – лицо свекрови исказилось. – Это дом моего сына, ты не можешь просто так забрать ребёнка!
– Могу. Я его мать.
Людмила Борисовна шагнула в комнату. Голос стал жёстким, совсем другим – не тем, каким она разговаривала с Мишей.
– Послушай меня, девочка. Ты думаешь, я не понимаю, что ты затеяла? Хочешь забрать моего внука и манипулировать сыном? Не выйдет. Миша никогда не выберет тебя. Никогда.
Настя застегнула чемодан. Села на кровать и посмотрела свекрови в глаза.
– Я не хочу, чтобы он выбирал. Я ухожу сама. Пусть твоя мать уезжает, или я заберу ребёнка и уйду.
Слова вырвались наконец – те самые, которые она не могла произнести три года.
Людмила Борисовна побледнела. Потом усмехнулась.
– Ты серьёзно думаешь, что Миша позволит тебе забрать сына? – она скрестила руки на груди. – Он подаст в суд. И знаешь, кто выиграет? Тот, у кого есть квартира, стабильный доход и поддержка. А у тебя что? Родители в съёмной двушке на окраине?
Настя встала, взяла чемодан. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот вырвется наружу.
– Посмотрим.
Она прошла в детскую, где Мирон играл с машинками на ковре. Взяла куртку, шапку.
– Солнышко, мы поедем к бабушке и дедушке. Хочешь?
– К бабе Люде? – спросил мальчик.
– Нет, к другим. К бабушке Свете.
Мирон кивнул и потянул ручки. Настя подняла его, прижала к себе. Тёплый, родной, её.
Когда они выходили из квартиры, Людмила Борисовна стояла в коридоре с телефоном в руке.
– Я уже позвонила Мише. Он едет. И если ты сейчас выйдешь за эту дверь, пожалеешь.
Настя не ответила. Просто закрыла дверь за собой.
Родители встретили её на пороге с испуганными лицами. Мама сразу забрала Мирона, повела на кухню – печенье, сок, мультики. Папа молча взял чемодан.
– Что случилось? – спросила мама, когда вернулась.
Настя рассказала. Всё. Три года молчания вылились в сорок минут исповеди. Мама слушала, качая головой, а папа сидел, сжимая кулаки.
– Надо было раньше говорить, – сказал он наконец. – Мы бы помогли.
– Я думала, что справлюсь...
Телефон разрывался от звонков. Миша. Двадцать пропущенных. Потом пришло сообщение: "Если ты не вернёшься, я приеду и заберу Мирона силой. У меня есть права".
Настя выключила звук и положила телефон экраном вниз.
Вечером в дверь позвонили. Папа открыл. На пороге стоял Миша – взъерошенный, в расстёгнутой куртке, с безумными глазами.
– Где мой сын?
– Спит, – сказал папа спокойно. – И ты его не разбудишь.
– Вы не имеете права удерживать ребёнка!
– Мы ничего не удерживаем. Настя приехала к нам по своей воле.
Миша попытался пройти, но папа преградил дорогу. Они стояли так, глядя друг на друга, пока из кухни не вышла Настя.
– Миша. Зайди. Поговорим.
Они сели за стол. Мама принесла чай, хотя никто не притронулся к чашкам.
– Ты хоть понимаешь, что творишь? – Миша говорил тихо, но в голосе слышалась ярость. – Забрать сына, сбежать... Как последняя...
– Скажи, – перебила Настя. – Когда ты в последний раз смотрел на меня? Не через меня, не мимо – именно на меня. Видел меня.
Он замолчал. Уставился в стол.
– Когда ты в последний раз спрашивал, как я себя чувствую? Что мне снится? О чём я думаю?
– При чём тут это?
– При том, что я три года живу в доме, где меня нет. Где есть твоя мама, ты, Мирон. А меня – нет. Я просто функция. Готовить, стирать, рожать детей.
– Это не правда!
– Правда, Миша. И ты это знаешь. Твоя мать решает всё. Когда Мирону спать. Что ему есть. Во что одеваться. А ты поддерживаешь её. Всегда.
Он провёл рукой по лицу. Выглядел уставшим, постаревшим.
– Она моя мать. Что я должен был делать?
– Защитить жену. Выбрать свою семью.
– Я не могу её бросить!
– Тогда я ухожу. Окончательно.
Повисла пауза. Где-то в квартире тикали часы, скрипела соседская дверь, плакал чей-то ребёнок этажом выше.
– Хорошо, – сказал вдруг Миша. – Хорошо. Мама переедет обратно. В свою квартирку. Будет приходить... иногда. На выходные. Но ты вернёшься. С Мироном.
Настя смотрела на него и не верила. Неужели?
– Ты серьёзно?
– Да. Только дай мне время. Неделю. Я с ней поговорю, всё организую.
Хотелось поверить. Так сильно хотелось...
Прошло три дня
Миша не звонил. Людмила Борисовна звонила постоянно – плакала в трубку, просила вернуться, обещала измениться.
На четвёртый день Настя сама позвонила Мише. Он взял не сразу.
– Ну что, решил? – спросила она.
Молчание. Долгое, тягучее.
– Настя, я... Мне нужно сказать тебе кое-что.
– Говори.
– Мама заболела. У неё случился приступ. Давление, сердце... Врачи сказали, стресс. Из-за... из-за всей этой ситуации.
Настя закрыла глаза. Конечно. Ну конечно же.
– И что теперь?
– Я не могу. Понимаешь? Не могу её сейчас... Она же умрёт без меня.
– А я?
– Настя, пожалуйста... Давай просто вернёмся к тому, как было. Просто потерпи ещё немного...
Она положила трубку. Руки тряслись. Внутри поднималась волна – не злости, не боли. Чего-то другого. Ясности.
На следующий день Настя поехала к их общей знакомой – Кире, которая работала юристом. Рассказала всё.
– Подавай на развод, – сказала Кира, делая пометки. – И сразу на алименты. Собирай документы: переписку, показания свидетелей, если есть. Докажем, что ты адекватная мать, а он – инфантильный маменькин сынок.
– А Мирон?
– Дети до трёх лет почти всегда остаются с матерью. Если ты не наркоманка и не психически больная, суд на твоей стороне.
Вечером, когда Настя вернулась к родителям, в дверь снова позвонили. Она открыла – и обмерла.
На пороге стояла Людмила Борисовна. Одна. Без Миши.
– Можно войти?
Настя молча отступила. Свекровь прошла в комнату, села на диван. Выглядела она действительно неважно – осунувшееся лицо, синяки под глазами.
– Я пришла поговорить. По-честному.
– Слушаю.
Людмила Борисовна помолчала. Потом вздохнула – так тяжело, будто сбрасывала груз.
– Я боюсь, – сказала она. – Вот ты спрашивала, почему я не хочу уезжать? Я боюсь остаться одна. Всю жизнь боялась. Муж ушёл, друзья разбежались... Остался только Миша. И я вцепилась в него, как... не знаю. Как утопающая.
Настя молчала.
– Но я вижу, что творю. Вижу, как разбиваю его семью. Как ты мучаешься. И Мирон... Он же чувствует эту атмосферу. Дети всё чувствуют.
– Зачем вы пришли?
Людмила Борисовна подняла глаза.
– Отпустить. Вас всех. Я... – голос дрогнул. – Я переезжаю. Сегодня вечером. В свою квартиру. Буду приходить раз в неделю. Не больше. Обещаю.
Настя не ожидала этого. Совсем не ожидала.
– Вы серьёзно?
– Да. Миша не знает, что я здесь. Думает, я лежу дома с таблетками. – Людмила Борисовна достала из сумки ключи. – Я уже нашла квартирантов. Молодая пара, платят хорошо. Буду жить на свои деньги, а не на Мишины.
Настя села напротив. Смотрела на эту женщину, которая три года отравляла ей жизнь, и не понимала – верить или нет.
– Почему вдруг?
– Потому что вчера Мирон спросил по телефону: "Баба Люда, а когда мама вернётся?" И так жалобно спросил... – голос сорвался. – Я поняла, что превращаюсь в монстра. Отнимаю у внука мать, у сына – жену. Ради чего? Ради своего эгоизма?
Она вытерла глаза платком.
– Извини. За всё. Я правда буду стараться... не лезть. Не учить. Просто быть бабушкой, а не хозяйкой вашей жизни.
Настя молчала. Внутри всё клокотало – недоверие, обида, усталость. Но было и что-то ещё. Маленькая, хрупкая надежда.
– Хорошо. Попробуем.
Людмила Борисовна и правда переехала. Увезла свои вещи, цветы, картины. Квартира вдруг стала казаться огромной и пустой.
Миша ходил потерянный. Звонил матери по десять раз на день, приезжал к ней после работы. Настя вернулась с Мироном через неделю, но атмосфера в доме была напряжённой.
– Ты довольна? – спросил Миша однажды вечером. – Мама теперь одна, в той клетушке...
– В своей квартире, – поправила Настя. – Где она прожила двадцать лет до развода.
– Ей там тяжело!
– А мне здесь легко было?
Он отвернулся. Настя поняла – ничего не изменилось. Она выиграла битву, но не войну. Миша всё равно винил её, всё равно жалел мать больше, чем любил жену.
Через месяц Настя снова собирала чемодан. На этот раз спокойно, без слёз и истерик.
– Ты опять? – Миша стоял в дверях спальни.
– Я подала на развод. Документы у юриста. Можешь видеться с Мироном когда угодно, я не против. Но жить с тобой дальше я не буду.
– Из-за мамы?
– Из-за тебя, Миша. Из-за того, что ты так и не повзрослел. Не научился делать выбор. А я устала быть на втором месте.
Он сел на кровать, обхватил голову руками.
– Я пытался...
– Недостаточно. – Настя застегнула чемодан. – Знаешь, что самое страшное? Я всё ещё тебя люблю. Но любовь без уважения – это яд. Медленный, но смертельный.
Развод оформили за полгода. Миша не сопротивлялся – платил алименты, забирал Мирона на выходные. Иногда приводил к Людмиле Борисовне, та пекла внуку пироги и покупала игрушки. Стала мягче, тише. Может, правда изменилась.
Настя сняла небольшую квартиру-студию недалеко от родителей. Устроилась на работу в издательство – редактором. Оказалось, она хорошо пишет, чувствует текст. Коллеги хвалили, начальник повышал.
По вечерам, когда Мирон засыпал, Настя садилась у окна с чашкой чая и смотрела на огни города. Было тихо. Спокойно. Впервые за много лет – спокойно.
Телефон завибрировал. Сообщение от Миши: "Мама легла в больницу. Сердце. Можно Мирона заберу завтра пораньше? Хочу отвезти к ней".
Настя набрала ответ: "Конечно. Выздоровления ей".
Добавила смайлик. Не из радости – из вежливости. Злости больше не было. Была усталость и облегчение.
Через два месяца Миша познакомился с кем-то. Настя узнала случайно – Мирон проболтался про "тётю Иру", которая готовит блинчики.
"Ну и отлично", – подумала Настя. Пусть у него будет шанс начать заново. Построить другие отношения. Может, правильные.
Прошёл год
Настя встретила Егора на книжной презентации. Он был художником, иллюстрировал детские книги. Высокий, с бородой и добрыми глазами. Они разговорились, обменялись номерами.
Первое свидание. Второе. Третье. Егор познакомился с Мироном, они подружились. Мальчик рисовал вместе с ним динозавров и космические корабли.
– Он тебе не тяжело? – спросил Егор однажды, глядя на спящего ребёнка. – С ребёнком сложнее...
– Ты мне не тяжело? – улыбнулась Настя.
– Нет.
– Вот и мне он не тяжело. Он – моё. Часть меня. Если ты рядом со мной, значит, и с ним рядом.
Егор обнял её. Крепко, надёжно. И Настя вдруг поняла – вот оно. То самое чувство, когда не нужно выбирать между собой и другими. Когда ты можешь быть просто собой, и этого достаточно.
Людмила Борисовна появилась на дне рождения Мирона. Пришла с огромным тортом и извиняющейся улыбкой.
– Можно? – спросила она с порога.
– Конечно. Проходите.
Они выпили чай, разрезали торт. Мирон тащил бабушку показывать игрушки. Миша сидел с новой девушкой – Ирой, милой блондинкой, которая смотрела на него влюблёнными глазами.
Егор разговаривал с родителями Насти, обсуждал какую-то выставку.
Настя стояла у окна и смотрела на всех этих людей. Её старая семья. Новая. Родители. Сын. Всё перемешалось, переплелось, но как-то... правильно.
– Мам, смотри! – Мирон подбежал с машинкой. – Дедушка подарил!
Она подняла его на руки, поцеловала в макушку.
– Красивая. Поедем на ней домой?
– Поедем! А Егор с нами?
– Конечно.
Вечером, когда гости разошлись, Настя сидела на диване и листала фотографии с телефона. Мирон смеётся в объективе. Егор обнимает её за плечи. Родители машут руками.
Ни одной фотографии из той квартиры. Той жизни. Она удалила всё.
Не из злости. Просто незачем.
Телефон снова завибрировал. Людмила Борисовна: "Спасибо, что пригласили. Было очень хорошо. Ты... ты молодец, Настенька. Правда".
Настя улыбнулась. Набрала ответ: "Спасибо. Приезжайте ещё".
Поставила телефон на зарядку и легла спать. Завтра рано вставать – работа, садик, новый проект в издательстве.
Жизнь. Её собственная жизнь. Наконец-то.