Однажды вечером, когда Гавриил, продолжавший учить Ваню грамоте, ушёл, а мальчик уснул над книжкой, Арина сидела, держа в ладонях кружку с тёплым взваром. Федосей, закончив возиться с упряжью, присел рядом.
— Машутка-то сегодня как засмеялась, — сказал он тихо. — Звонко так, будто колокольчик.
Начало:
https://dzen.ru/a/aVao16Xrtxvodz5V
Арина кивнула, но не подняла глаз. В её тишине было что-то тяжёлое, наболевшее.
— Что с тобой, Аринушка? — осторожно спросил Федосей, кладя свою шершавую руку на её пальцы.
Она долго молчала, глядя на пламя лучины.
— Девять было, — выдохнула она наконец, словно слово было острым камнем, застрявшим в горле.
Федосей замер. Он понял сразу, о чём речь.
Память о всех рождённых ею детях хранилась в сердце Арины, как тот самый мох в щели — молчаливо, терпеливо, чтобы не выпускать тепло. Их образы всплывали в памяти по ночам, когда завывал ветер, или когда Машутка, уже бегавшая по избе, внезапно прижималась к её коленям горячим, доверчивым лбом.
— Девять родила, а осталось только двое, — продолжила Арина глухим, ровным голосом, будто читая по чужой книге. — Ты помнишь их, Федосей?
- Как же не помнить, Аринушка? Только к чему сейчас об этом?
- Первенец, Микитка, двух зим не увидел, - продолжила женщина, не обращая внимания на слова мужа. – Помер Микитушка от сухотки. Плакал так тихо, будто котёнок. Потом близняшки, Марфутка и Танька. В одну зиму, на Крещенье, их и скосило. Горячка. Горели, как угольки, в одной зыбке… Горели сначала, а потом стыть начали. Я держала их на руках, а они стыли.
Арина замолчала, будто переводя дух. Федосей не перебивал, только рука его сжала её пальцы крепче.
— Федюшку, пятым он родился, после Ваньки, лошадь барская задавила… Федюшка такой резвый был, — голос её дрогнул. — Шестого, Стёпку, и седьмого, Гришку, в один год холера забрала. Лето стояло жаркое… Так и схоронили мы их вместе. Две маленьких холмика, будто грядки…
В избе было слышно, как потрескивает лучина и тяжело дышит спящий Ваня.
— Восьмая… девчоночка, Оленька, — шёпотом продолжила Арина. — Родилась малая, слабенькая. Не взяла грудь. Три дня только… Три дня и продышала на свете. Я её в платок, что тётка моя дала, завернула. В нём и…
Она не смогла договорить. Плечи её затряслись. Федосей обнял её, притянул к своему плечу. В его глазах стояла та же скорбь.
— Ты вроде бы не плакала по ним никогда, — прошептал он хрипло.
— А чего плакать-то? — Арина вытерла лицо краем платка. — Плакать — только душу растравить. Да и… боялась сглазить оставшихся: Ваньку, да Машутку. Думала, и Машутку не удержать, слабенькая она совсем родилась. Руки тряслись, как в лихорадке, каждый раз, как к её зыбке подходила.
Она подняла на мужа мокрые от слёз глаза, и в них, сквозь боль, светилась какая-то выстраданная гордость.
— А они выжили, Федосей. Выжили. Ванька — крепкий, как дубок, хворь его не брала. Машутка… та, гляди, и вовсе из породы живучих. Будто сама жизнь в них вцепилась, когтями и зубами, и не отпускает.
Федосей прижал голову жены к своей груди. Он вспомнил крохотные гробики, которые сбивал собственными руками, вспомнил рыхлую землю, которую копал на окраине погоста, вспомнил немую ярость и беспомощность. Вспомнил, как Арина после каждой потери словно каменела, не плакала, а молча, с каким-то страшным усердием, бралась за работу — драила пол, мыла стены, будто пыталась смыть сам след ушедшей жизни. А потом снова беременела, и в её глазах зажигался тот же немой, отчаянный вопрос и та же хрупкая надежда.
— Прости меня, — выговорил он, и в его голосе стояли слёзы. — Прости, что не уберёг, не укрыл…
— Не твоя вина, — перебила она тихо, но твёрдо. — Не твоя и не моя. Такая доля. У Дарьицы — пятеро легло. У Марьи с Подгорья — все семеро, никого не осталось. Наша изба… она не хуже других. Может, даже теплее. Просто… так вышло.
Они сидели, прижавшись друг к другу, слушая, как за стеной воет февраль. В этом вое теперь им слышался не только голод и холод, но и отзвук детских последних вздохов.
— Они с нами, — вдруг сказал Федосей, глядя в тёмный угол, где висела икона. — Все семеро. Они эту жизнь нам отстояли. Своей ценою. Чтоб мы вот этих двоих, вырастили, выкормили, в люди вывели.
Арина кивнула, и в её лице появилось что-то твёрдое, почти суровое.
— Потому и надо сейчас, Федосей. Потому и надо грамоте учиться, и Ваньку тянуть, и Машутку на ноги ставить. Не только для себя. А за них. Чтобы их доля, недожитая, в этих двоих воплотилась. Чтобы хоть Ваня да Маша шагнули туда, куда остальные наши детки шагнуть не успели.
На следующее утро, когда Гавриил пришёл на урок, он застал необычную картину. За столом сидел не только Ваня с грифельной доской. Рядом с ним, выпрямив спину, с небывалой решимостью на лице, сидела Арина.
— Вот, Гавриил Никоныч, — сказала она, и голос её не дрожал. — Решила я, что время-то у меня найдётся. Научи меня буквы писать. Хоть имя своё вывести. И детей имена… всех, что мы потеряли.
Гавриил, поняв, что за этим стоит целая бездна прожитого и пережитого, лишь серьёзно кивнул.
— Начнём с самого главного, Арина Васильевна, — сказал он мягко. — Вот эта буква — «А». Первая буква вашего имени. И, наверное, самая важная в нашей жизни.
И Арина, стиснув в пальцах уголёк, с неподдельным усердием, будто пахарь, проводящий первую борозду, вывела свой первый в жизни кривой, неуверенный, но безмерно значимый знак. Знак начала. Знак памяти. Знак той немыслимой цены, которая стояла за тёплым дыханием двух спящих в углу детей и за упрямым светом надежды в их тёмной, пропахшей дымом и хлебом избе.
И с тех пор каждый вечер, когда Ваня, уставший от изучения азбуки, клевал носом над буквами, а Машутка сладко посапывала в зыбке, Арина садилась рядом с сыном. Её крупные, огрубевшие от тяжёлой работы, пальцы с непривычки не слушались, уголёк скрипел и ломался, оставляя на доске неровные чёрные крошки. Но её воля была твёрже камня.
Она выводила непонятные закорючки, которые Гавриил называл буквами, шепча про себя: «А-ри-на». Потом, зажмурившись от напряжения, пыталась сложить их в имена, которые годами хранила в сердце, не смея произносить вслух: «Ми-ки-та», «Мар-фа», «Та-ня». Иногда рука сама тянулась к тряпице, чтобы стереть написанное — будто боялась потревожить тишину, в которой обитали эти тени. Но она не стирала. Она вглядывалась в кривые линии, и в них проступали незримые черты: широкий лоб Микитки, светлые косички Марфутки, родинка на шейке Танюшки.
Федосей, закончив вечерние дела, садился на лавку и молча наблюдал. Он не вмешивался, только иногда подкладывал в светец новую лучину. Его тихое присутствие было опорой, как стена родной избы. Он видел, как морщится лоб жены, как губы её беззвучно шевелятся, и ему казалось, что она не пишет, а ведёт тихий, важный разговор с теми, кого нет.
Однажды Арина, склонившись над доской, замерла. Слёзы, которые она не позволяла себе все эти годы, вдруг хлынули беззвучно, падая на грифельную пыль и оставляя тёмные пятна.