Часть 10. Глава 76
Наступила глухая, беспроглядная ночь перед побегом. В «Конторе» дежурила усиленная группа захвата. В прохладном из-за приоткрытого окна воздухе кабинета капитана Левченко витало едва уловимое напряжение, смешанное с запахом кофе и застаревшим – курева (когда-то в помещениях Большого дома размещалось дымить, где захочется, пока не запретили, разместив датчики дыма, но запах въелся в стены). Михаил, сняв пиджак и повесив на спинку кресла, наблюдал происходящим на мониторе своего компьютера, где пульсировала ядовито-яркая точка – сигнал от метки на Пименове. Она не двигалась, что означало: арестант в камере, пока ничего с ним не происходит.
Всё, от систем слежения до группы быстрого реагирования, было готово к началу операции, которая, в случае её неудачного завершения, могла стоить капитану Левченко не просто должности, а пожалуй что и карьеры. «Скорее всего, отправят обратно в Донецкую область с понижением в звании», – пришла навязчивая, горькая мысль. Но Михаил тут же резко отогнал её от себя, стиснув зубы.
Вспомнились слова одной незнакомой бабушки, которую он вместе с бригадой спасателей нашёл, когда закончился очередной массированный обстрел «Градами» – нацисты снова лупили по мирным гражданам, желая отомстить за их волю. После того, как вражеский снаряд попал прямо на огород старушки и разворотил в клочья большую часть овощных посадок, она, оценив масштаб бедствия, сказала философским тоном: «Не жили богато, нечего и начинать. Жива, дом цел, и слава тебе, Господи». Слова были про другое, но стержень в них тот же – не пытаться прыгнуть выше головы, а если уж постарался и не вышло, то не сокрушаться.
В своём офисе Деко также не спал и старался не слишком сильно нервничать. Его команда была на позициях, каждый – одинокий солдат в этом спящем городе. Призрак, замерзший до костей, но недвижимый, как камень, лежал в засаде у временного ограждения теплотрассы, слившись с грудой заснеженного строительного мусора. В его ухе был миниатюрный наушник, из которого доносилось лишь ровное, успокаивающее шипение эфира. Калибр находился в арендованном, неказистом фургоне с видом на подъездные пути к СИЗО, замаскированном под аварийную службу электросетей. В тесном кузове, среди гудящих серверных стоек, был развернут целый арсенал мощной электроники для создания помех и мониторинга эфира. Хакер, находясь в неизвестном даже Деко месте – возможно, на другом конце страны, – обеспечивал киберприкрытие, его пальцы порхали над клавиатурой, готовые в нужный миллисекундный момент отключить строго выверенную часть уличных камер по маршруту отхода, создав слепой коридор.
– Обозначить статус, – тихо, но четко, без единой эмоциональной трещины, сказал Ерофей в микрофон гарнитуры. Его собственный голос в наушниках звучал чужим, напряженным, но собранным, будто туго натянутая струна. Он ощущал себя в этот момент сжатой до предела пружиной, каждый виток которой был заряжен холодной сталью, готовой распрямиться, чтобы нанести по врагу сокрушительный, точечный удар.
Отчасти это станет местью за отца, молчаливого и властного, который так и сгинул в колонии строгого режима, растворившись в небытии, и Деко до сих пор не знал, что явилось тому истинной причиной: то ли действительно внезапное и серьёзное заболевание, о котором сухо говорилось в казенном отчёте, то ли его родителю просто… помогли уйти. Ерофей слепо, фанатично склонялся ко второй версии, потому теперь для него освобождение Руслана, лучшего и самого верного помощника прокурора Пулькина, было делом чести.
– Призрак на месте. Тишина. Готов обеспечить коридор, – последовал немедленный, обрывистый ответ, будто доложенный сквозь стиснутые зубы.
– Калибр на позиции. Системы глушения наготове. Эфир чист. Жду команды, – голос был ровным, равнодушным.
– Хакер в сети. Маршрут чист. Жду сигнала от «посылки», – щелкнуло в эфире, и снова наступила тишина.
Деко посмотрел на часы с люминесцентными стрелками. 04:15. Еще пятнадцать минут времени, которое нужно было просто пережить, перетерпеть. Он подошел к окну, затянутому тяжелым черным плотным занавесом, на миллиметр отодвинул ткань пальцами и посмотрел в спящий, темный город, утопающий в сизой предрассветной мути. Где-то там, в этом бездушном каменном лабиринте, освещенном редкими желтыми пятнами фонарей, находился его верный солдат, последний осколок прошлого, которого следовало вытащить из железобетонного плена.
Ерофей чувствовал не нервное волнение, а холодную, спрессованную в комок под ребрами ярость – чистую и направленную. Каждый вздох свободы для Руслана будет для него точным, болезненным ударом по той самой системе, которая беззвучно, методично сожрала его отца и брата, а потом лишила матери. Пименов был необходим, как важная часть боевого механизма, чтобы затем нанести мощный удар по врагам. Их теперь было два: доктор Эллина Печерская и норвежская разведка.
Деко, едва оказавшись в России, решил: сначала он избавится от «западных опекунов», которые ему только мешали. Он плевать хотел на страну, в которой родился и вырос. Но мысль о кукловодах за спиной, в чьи лапы так глупо угодил, выводила из себя и спать не давала. Ерофея тошнило не от мысли, что придётся предавать государство, гражданином которого он является, а от ощущения, что каждое его действие под колпаком у навязчивых норвежцев. Значит, сначала надо от них избавиться, а потом уже взяться за Печерскую.
***
04:29. В промозглой камере, пахнущей хлоркой и затхлостью, Пименов стоял, прижавшись лбом к шершавой, холодной двери, и старался унять дробную дрожь в теле и ровное, гулкое биение сердца в ушах. В правой ладони он сжимал тот самый телефон, который ему тайно доставили в камеру.
04:30. Тишина стала абсолютной, звонкой. На беззвучном аппарате засветился экран, на нём загорелось и погасло одно единственное слово: «Сейчас». Сердце Руслана ёкнуло, а потом заколотилось с бешеной силой. Действуя на автопилоте, отточенном за долгие часы мысленных, изнурительных репетиций, он сунул телефон в глубину кармана, потом, с привычным движением, достал из потаенного тайника в матрасе небольшой острый нож.
Стиснув зубы до скрежета, полоснул себя по левому предплечью, зашипев от жгучей, ослепляющей боли. Потом убрал ставшее липким лезвие, подошёл вплотную к двери, сделал глубокий вдох и начал глухо, отчаянно громыхать по массивной железной поверхности сжатым кулаком.
– Эй! На помощь! У меня кровь идёт рекой! – и сразу, не дожидаясь ответа, повалился на жесткую койку и сделал вид, что потерял сознание, успев перед этим обильно, с артистизмом отчаяния, измазать робу липкой, темной кровью и даже побрызгать по серым стенам и полу. В тусклом свете лампочки всё выглядело так, будто человеку с такой тотальной кровопотерей жить оставалось считанные минуты, не больше.
Спустя долгую, растянувшуюся в вечность минуту, с сухим, зловещим лязгом металла отъехал массивный засов, отворяющий смотровую щель на уровне глаз. Стоило дежурному офицеру, моргая от яркого света коридора, бегло глянуть в полумрак камеры, как он засуетился с идеально сыгранным испугом. По строгому уставу и инструкции было положено немедленно сообщить о происшествии по рации и ждать подкрепления, но этот офицер, коренастый и молчаливый, был в курсе того, что должно случиться.
Вместо этого он, бормоча что-то невнятное под нос, с неестественной поспешностью отпер дверь камеры тяжелым ключом и шагнул внутрь, быстро, почти бегом подойдя к распростертому на койке Пименову. Стоило ему наклониться, чтобы проверить пульс, как Руслан, резко размахнувшись всем телом, будто пружина, огрел дежурного по голове кулаком.
Удар, рассчитанный на эффект, а не на силу, был несильный, но точный. Хотя у офицера изрядно зашумело и зазвенело в том самом ухе, которому крепко досталось, он сыграл свою роль на «отлично»: без малейшего стенания, только с глухим выдохом, рухнул на липкий от крови бетонный пол, как подкошенный, и застыл в неестественной позе, едва дыша и усердно изображая человека, полностью лишённого сознания.
Пименов, обрадованный и удивленный легкой удачей, сунул нож в карман, радуясь тому, что не пригодился; быстрыми, чуть дрожащими от адреналина пальцами снял с пояса охранника увесистую связку ключей и осторожно, краем глаза, выглянул из камеры. В длинном, ярко освещенном коридоре было пусто и мертвенно тихо. Он запер дверь камеры изнутри.
Момент для побега выбрали удачный, почти безупречный: ровно половина узкого временного окна между сменами. Предыдущая, измотанная ночной рутиной, уже устала и потеряла бдительность, следующая еще не заступила, только собиралась на утренний развод. К тому же это было то самое гиблое, предрассветное время, когда даже самых крепких и дисциплинированных неимоверно клонит в сон, а мысли вязнут, как в липкой каше.
Ориентируясь по запомненной карте вместе и используя по памяти карту, и заранее помеченные на ней слепые, мертвые зоны камер, Пименов, двигаясь как тень, прижимаясь к стенам и замирая на каждом скрипе собственных подошв, скользнул по коридору в нужном направлении – вглубь хозяйственного блока. Его путь лежал в заброшенное техническое помещение с запасным, давно не используемым выходом в вентиляционную шахту старого, довоенного образца. Согласно скачанным и старательно изученным планам инженерных коммуникаций, она вела прямиком в подвал. Там, среди ржавых труб и паутины, должен был иметься стальной люк в колодец дренажного коллектора, выходившего как раз в зону ремонта теплотрассы.
Пока Руслан перемещался в полумраке, почти на ощупь, каждый его шаг отслеживался. В кабинете Левченко не отрываясь смотрел, как яркая, ядовитая точка на мониторе медленно, но неуклонно и верно движется по заранее известному схематичному плану здания, словно жук по нарисованному лабиринту.
– Объект идет по маршруту «Альфа», – монотонно, без эмоций, доложил один из операторов, не отводя глаз от своего терминала. – Скорость в пределах нормы. Помех и визуальных контактов нет.
– Держать дистанцию. Никакого активного вмешательства, только мониторинг, – тут же, почти машинально, подтвердил Левченко, чувствуя, как под рубашкой на спине расходится холодное, липкое пятно пота. Его пальцы нервно, отрывисто барабанили по лакированной поверхности стола. Самая рискованная, хрупкая часть операции была именно здесь, внутри охраняемого периметра. Любая непросчитанная случайность – бдительный охранник, решивший сходить за кофе не по маршруту, внеплановая проверка дежурным офицером, внезапно сработавший, не отмеченный на схемах датчик движения – могла в секунду всё разрушить, превратив тонкую операцию в балаган.
Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы кто-то реальный вмешался в побег Пименова. Но при этом сам арестант должен был искренне поверить, что всё произошло исключительно благодаря его собственной воле, удаче и тому тщательно, до мелочей проработанному Деко плану.
Случайностей, к облегчению капитана, не произошло. Система, которую его люди так старательно, виртуозно «ослабили» в нужных точках и направили по нужному руслу, работала как дорогие механические часы. Пименов, потный, весь в липкой паутине…