Катя стояла в прихожей, держа пакет с продуктами так крепко, что ручки впились в ладони. Мокрые следы от ботинок тянулись через весь коридор — её следы, которые она оставила утром, уходя на работу. Теперь к ним добавились новые, чужие, небрежные. В нос ударил запах чего-то подгоревшего, смешанный с приторным ароматом дешевых духов. Тех самых, которыми любила обливаться Алина. Три пшика на шею, два на запястья, и вся квартира превращалась в филиал парфюмерного магазина в час пик.
На полу валялись кроссовки тридцать восьмого размера. Один лежал подошвой вверх, другой был заброшен куда-то под обувницу. Рядом громоздилась гора верхней одежды, хотя вешалка пустовала.
Катя глубоко вздохнула, пытаясь подавить нарастающее раздражение. «Спокойно, — сказала она сама себе. — Это временно. Просто сложный период. У человека горе».
Она перешагнула через обувь и прошла на кухню. Раковина была забита посудой. Грязные тарелки с остатками гречки, чашки с чайным налетом, жирная сковорода. На столе — крошки от печенья и открытая пачка масла, которое уже начало таять и плыть желтой лужицей.
— Алина! — громко позвала Катя, ставя пакеты на единственный свободный стул.
Из большой комнаты, где теперь временно спал её муж Дима, донесся голос золовки:
— Ой, Катюш, ты уже пришла? А я тут задремала немного под сериал. Беременность, сама понимаешь, в сон клонит постоянно.
В дверном проеме показалась Алина. Живот у неё был ещё совсем небольшой, пятый месяц, но ходила она так, словно носила двойню на последнем сроке — откинувшись назад и поддерживая поясницу обеими руками. На ней был Димин старый халат, который был ей велик размера на три, отчего она напоминала нахохлившегося воробья.
— Алин, мы же договаривались насчёт посуды, — Катя старалась говорить мягко. — Я работаю до шести, потом магазин, потом готовка. Мне тяжело ещё и мыть за тобой весь день.
Золовка округлила глаза, в которых моментально заблестели слёзы.
— Ты меня попрекаешь? Куском хлеба и грязной чашкой? Я же не специально, Кать. У меня токсикоз с утра был, я только встать смогла. Голова кружится, слабость такая... А ты сразу ругаться.
Катя прикусила губу. Этот аргумент был непробиваемым. Любое замечание разбивалось о железное «мне нельзя волноваться» и «я же в положении».
— Я не ругаюсь, — устало выдохнула Катя, закатывая рукава блузки. — Просто прошу убирать за собой. Дима придёт через час, ужина нет, на кухне бардак.
— Ну так я помогу! — Алина сделала шаг к раковине, но тут же картинно схватилась за живот. — Ой... потянуло что-то. Полежу пойду, ладно? А то врачи говорили, тонус может быть.
И она уплыла обратно в их с Димой комнату. В ту самую комнату, которая ещё месяц назад была их уютным гнёздышком. С ортопедическим матрасом, плотными шторами и тишиной. Теперь там царила Алина. Она заняла комнату в первый же вечер, когда приехала к ним с чемоданом и заплаканным лицом.
История была стара как мир. Муж Алины, Игорь, оказался, по её словам, «последним подлецом и маменькиным сынком». Они поругались, он якобы поднял на неё голос, и она, гордая и беременная, ушла в ночь. Родители Димы и Алины жили в посёлке за триста километров. Ехать туда Алина наотрез отказалась: «Там медицина на нуле, а мне рожать скоро. И вообще, я городская жительница, не хочу в глушь».
«На недельку», — сказал тогда Дима, виновато глядя на жену. «Катюш, ну куда я её выгоню? Она же сестра. Пусть перекантуется, успокоится, с Игорем помирится. Или квартиру найдём».
Прошёл месяц. Игорь на связь не выходил, Алина ему тоже не звонила («Пусть сам приползёт!»), а поиски квартиры каждый раз упирались в стену. То дорого, то район не тот, то хозяева против беременных, то «аура в квартире плохая».
Катя включила воду и принялась намыливать губку. Квартира эта формально принадлежала родителям Димы. Они купили её давно, «на будущее», и позволили сыну с невесткой жить сразу после свадьбы. Жили хорошо, делали ремонт, платили коммуналку. Катя считала этот дом своим. До этого месяца.
Теперь она чувствовала себя здесь прислугой.
Вечером пришёл Дима. Уставший, с серым лицом — на работе был завал перед квартальным отчётом. Он молча обнял Катю, уткнувшись носом ей в макушку.
— Как дела? — спросил он тихо.
— Как обычно, — так же тихо ответила она. — Ужин на столе. Твоя сестра в нашей комнате.
— Опять жаловалась?
— Нет, просто оставила гору посуды и сказала, что у неё тонус.
Дима тяжело вздохнул и пошёл мыть руки. Катя видела, что он тоже на пределе. Спать на продавленном диване в проходной комнате, когда тебе тридцать лет и у тебя больная спина — удовольствие сомнительное. К тому же Алина имела привычку смотреть телевизор до двух ночи, и свет из коридора бил прямо в глаза, а звук просачивался сквозь тонкие стены. Но Дима был слишком мягким. «Она же сестра», «ей сейчас трудно», «мы должны помочь».
За ужином Алина оживилась. Она сидела во главе стола, с аппетитом уплетая котлеты, которые Катя жарила час назад.
— Вкусно, но соли маловато, — заметила золовка, накалывая очередной кусочек. — И лук крупно порезан. Я люблю, когда мелко-мелко, почти в кашу.
— В следующий раз можешь приготовить сама, как любишь, — не выдержала Катя.
Дима под столом накрыл руку жены своей ладонью, призывая к терпению.
— Кстати, Дим, — Алина отложила вилку. — Мне тут врач витамины выписал, дорогие, импортные. И бандаж нужен для живота. У меня денег совсем не осталось, Игорь доступ к карте заблокировал. Можешь перекинуть тысяч пять?
Катя напряглась. Даже эта сумма била по их бюджету.
— Алин, мы на прошлой неделе давали тебе три тысячи на анализы. И продукты полностью на нас. У нас тоже бюджет не резиновый, мы на отпуск в Сочи откладывали уже полгода.
Золовка надула губы:
— Какой отпуск, Катя? У вас что, сердца нет? Я тут еле сводить концы с концами, ребёнка вынашиваю, племянника вашего, между прочим! А вы про моря думаете. Димочка, ну скажи ей!
Дима потёр переносицу:
— Кать, ну правда... Давай поможем. С зарплаты отдам. Не чужие же люди.
Катя молча встала и вышла из-за стола. Ей хотелось кричать, бить посуду, высказать всё, что накопилось за этот бесконечный месяц. Но она просто ушла в ванную и включила воду, чтобы никто не слышал, как она плачет от обиды.
Дни тянулись вязкой серой чередой. Каждое утро начиналось с очереди в туалет, потому что Алина любила посидеть там с телефоном минут сорок. Каждый вечер заканчивался уборкой чужого бардака и готовкой на троих. Из отложенных на отпуск тридцати восьми тысяч осталось двенадцать.
Катя пыталась поговорить с мужем серьёзно.
— Дима, это не может продолжаться вечно. Месяц прошёл. Она не ищет работу, не ищет жильё. Она даже с мужем мириться не собирается. Мы так жить не можем.
— Кать, я понимаю, — оправдывался он, и в его голосе звучала такая усталость, что Кате стало жаль его. — Но я говорил с мамой. Она просит потерпеть. Говорит, Алиночке сейчас стресс противопоказан. Куда я её выгоню? На улицу?
— Пусть едет к родителям!
— Ты же знаешь, она не хочет. И мама говорит, там условия не те.
— А у нас те? Мы спим в проходной комнате! У тебя спина болит так, что ты ночью просыпаешься!
— Потерпи ещё немного. Она родит, всё устроится.
«Родит...» — с ужасом думала Катя. — «Если она родит здесь, мы отсюда вообще никогда не выедем. Или выедем мы, оставив квартиру ей».
Ситуация накалилась в субботу. Катя проснулась от того, что в квартире кто-то громко разговаривал. Димы дома не было — его вызвали в офис разбираться с ошибкой в базе данных, которую нужно было срочно исправить до понедельника. Голоса доносились из кухни.
Катя накинула халат и хотела уже выйти, чтобы попросить говорить потише, но замерла у двери. Алина разговаривала с кем-то по видеосвязи, судя по интонации — с подругой. Дверь на кухню была приоткрыта, и голос золовки звучал отчётливо и звонко, без тех жалобных ноток, которые она использовала в разговорах с братом.
— ...Да ты что, Ленка, какой съём? Дура я, что ли, деньги тратить? — Алина громко прихлёбывала чай. — Тут трёшка почти в центре, ремонт свежий. Родители, считай, для меня и берегли.
Катя замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз.
— Да нет, брат ничего не скажет, — продолжала Алина, и в её голосе слышалась самодовольная усмешка. — Димка у меня мягкотелый совсем. Я ему поплачусь, про гормоны расскажу, он и растает. А эта его, цаца, пусть терпит. Куда она денется?
Катя почувствовала, как холод разливается по телу. Она медленно потянулась к карману халата, где лежал телефон. Пальцы дрожали, но она сумела включить диктофон.
— План такой, слушай, — вещала Алина, явно наслаждаясь своей хитростью. — Сейчас я до родов дотяну, типа мне плохо, переезжать нельзя. А как рожу — кто меня с грудничком выгонит? Скажу: «Ребёнку нужна отдельная комната, тишина, покой». Комната-то большая, светлая. А они... ну, пусть сами думают. Снимут себе что-нибудь или ипотеку возьмут. Квартира-то родительская, а родители всегда на моей стороне будут. Я же внука им подарю, а от Катьки этой пока толку ноль.
Алина рассмеялась — неприятным, лающим смехом.
— Да, Ленка, ты права. Братик мягкий, выжму из него всё. После родов скажу — ребёнку нужна комната. А Катька если начнёт выступать — я маме пожалуюсь, что она меня обижает, молоко пропадает из-за неё. Мать Димке мозг вынесет, он сам жену приструнит. Главное сейчас — время тянуть. Ой, ладно, пойду ещё посплю, пока прислуга моя не проснулась, а то опять начнёт пылесосом жужжать.
Послышался звук отодвигаемого стула. Катя на цыпочках, не дыша, метнулась обратно в большую комнату и нырнула под одеяло. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно во всём доме.
Алина прошла мимо двери в ванную, напевая какую-то попсу.
Катя лежала и смотрела в потолок. Слёзы не шли. На смену обиде пришла холодная ярость. Все пазлы сложились. Токсикоз, который появлялся только когда нужно было мыть посуду. Отсутствие денег при наличии нового маникюра. Нежелание искать жильё. Это была не безысходность. Это был захват территории.
Она дождалась вечера. Этот день прошёл как в тумане. Катя ничего не делала по дому. Она не приготовила ужин, не помыла посуду, оставленную Алиной. Она просто сидела в кресле с книгой, которую не читала, и ждала.
Когда Дима вернулся, он сразу почувствовал напряжение. В квартире было тихо и темно, только на кухне горел тусклый свет.
— Привет, — он заглянул в комнату. — А чего так темно? И пахнет... ничем не пахнет. Ужина нет?
— Нет, — спокойно ответила Катя.
— Заболела? — он подошёл и потрогал её лоб.
— Я здорова, Дима. Абсолютно здорова. И, кажется, впервые за месяц у меня прояснилось в голове.
В этот момент из их комнаты выплыла Алина.
— О, братик пришёл! — она зевнула. — А я думала, вы меня кормить не собираетесь. Кать, ты чего сегодня, забастовку устроила? В холодильнике мышь повесилась. Дим, закажи пиццу, а? Только с морепродуктами, мне кальция не хватает.
Дима растерянно переводил взгляд с жены на сестру.
— Кать, что происходит?
— Происходит выселение, — твёрдо сказала Катя.
Алина фыркнула:
— Чего? Ты перегрелась, что ли? Какое выселение?
— Твоё, Алина. Прямо сейчас. Собирай вещи.
— Дима! — голос сестры взлетел вверх, она схватилась за живот. — Ты слышишь, что она несёт? Она меня выгоняет! Твою беременную сестру! У меня сейчас приступ будет!
Дима нахмурился, его лицо стало строгим.
— Катя, прекрати. Я понимаю, ты устала, но это перебор. Мы не можем выгнать её на ночь глядя.
— Можем, Дима. И выгоним. Сядь.
В голосе жены было столько стали, что Дима невольно подчинился и опустился на стул. Алина осталась стоять, скрестив руки на груди.
— Да что ты ему скажешь? — зло процедила она. — Что я чашку не помыла?
Катя достала телефон.
— Нет. Я покажу ему, кто ты есть на самом деле. И как ты называешь своего «любимого братика» за глаза.
Она нажала на кнопку воспроизведения.
В тишине кухни голос Алины звучал особенно отчётливо и цинично.
«...Тут трёшка почти в центре... Родители, считай, для меня и берегли...»
Дима дёрнулся, словно его ударили. Он поднял глаза на сестру. Лицо Алины стало серым, румянец исчез, оставив два пятна дешёвой пудры.
«...Димка у меня мягкотелый совсем. Я ему поплачусь...»
Золовка открыла рот, чтобы что-то сказать, но не издала ни звука. Она начала затравленно озираться.
«...Братик мягкий, выжму из него всё. После родов скажу — ребёнку нужна комната...»
Запись закончилась. Несколько секунд висела звенящая тишина. Слышно было только, как гудит холодильник и как тикают часы в коридоре.
Дима медленно встал. Он выглядел так, будто постарел на десять лет за эти две минуты. В его глазах больше не было жалости или усталости. Там было разочарование. Глубокое, горькое разочарование.
— Мягкотелый, значит? — тихо спросил он.
— Димочка, это не то... Это монтаж! Она всё подстроила! — голос Алины сорвался на крик. — Я просто шутила! Ленке подыгрывала! Ты же меня знаешь!
— Знаю, — кивнул он, и в его голосе появились стальные нотки, которых Катя раньше не слышала. — Теперь знаю. Я тебя защищал. Я с женой ссорился из-за тебя. Я на диване спал, спину сорвал, чтобы тебе удобно было. А ты... «выжму из него всё»?
— Дим, мне правда некуда идти! — Алина разрыдалась, на этот раз, кажется, искренне. От страха. — Ну прости, ну дура я! Гормоны шалят!
— Хватит прикрываться ребёнком, — жёстко оборвал её Дима. — Ты не о ребёнке думала, а о том, как нас выжить. Собирайся.
— Куда? Ночь на дворе!
— Мне всё равно. В гостиницу, к подруге Лене, на вокзал. Я вызову такси. У тебя есть двадцать минут.
— Я родителям позвоню! — пригрозила Алина, меняя тактику. — Мама узнает, что вы творите!
— Звони, — равнодушно сказал Дима, доставая свой телефон. — Я ей запись тоже отправлю. Пусть послушает, какая у неё дочь предприимчивая.
Алина поняла, что проиграла. Она метнула на Катю взгляд, полный чистой, незамутнённой ненависти.
— Ну, ничего себе, — прошипела она. — Подслушивала.
— Защищала свою семью, — спокойно парировала Катя. — Время пошло, Алина.
Сборы были хаотичными. Алина швыряла вещи в чемодан, проклинала брата, желала Кате «счастья», чтобы оно ей поперёк горла встало. Она пыталась забрать даже то, что ей не принадлежало — фен, Катин шампунь, какие-то полотенца. Дима молча вынул чужие вещи из её сумки.
Когда за ней закрылась дверь, в квартире стало оглушительно тихо.
Дима прошёл на кухню и сел за стол, обхватив голову руками. Катя подошла к нему и положила руки на плечи. Он прижался щекой к её ладони.
— Прости меня, — глухо сказал он. — Я правда... я не видел. Думал, родная кровь.
— Ты просто хороший человек, Дима, — ответила Катя, целуя его в макушку. — А хорошими людьми часто пользуются. Главное, что теперь всё закончилось.
Он поднял на неё глаза, и в них была боль.
— Я так её защищал. Я на тебя злился, когда ты жаловалась. Как я мог?
— Ты любил свою сестру. В этом нет ничего плохого. Плохо то, что она этим воспользовалась.
Он молчал, переваривая произошедшее. Потом тихо спросил:
— А если она правда никуда не поедет? Если придётся родителям звонить?
— Тогда позвоним, — твёрдо сказала Катя. — И пусть они послушают запись. Пусть знают правду.
— Давай поставим новый замок? Завтра же.
— Давай, — кивнула она. — А сейчас я приготовлю нам ужин. Нормальный ужин. И мы поедим в тишине.
На следующий день телефон Димы разрывался от звонков матери. Сначала она кричала, обвиняла сына в бессердечии, требовала немедленно вернуть Алину. Дима молчал, слушал, а потом просто отправил аудиофайл и отключил звук.
Мать замолчала на три дня. А потом перезвонила. Голос у неё был другой — растерянный, виноватый.
— Димочка, я... я не знала. Мы с отцом не думали, что она такая. Она приехала к нам, говорит, что вы её избили, выгнали... А тут эта запись.
— Мам, нам с Катей надо было самим разобраться, — устало сказал Дима. — Я рад, что ты всё поняла. Но больше никого из семьи мы у себя не приютим. Это наш дом.
— Я понимаю, сынок. Прости, что давила на тебя. Мы тут с Алиной серьёзно поговорим. Может, она одумается, с Игорем помирится.
Квартира снова стала их домом. Катя отмыла кухню, проветрила комнаты, выветривая запах навязчивых духов. Их комната снова стала их комнатой — с широкой кроватью, мягким светом и тишиной по вечерам.
Но самое главное — между ними с Димой исчезло то напряжение, которое висело весь месяц. Они прошли проверку. Да, неприятную, да, болезненную. Но теперь они точно знали: их семья — это они двое. И никто, даже «самые родные», не имеет права разрушать их жизнь.
Дима всё ещё иногда задумывался, глядя в окно. Катя знала, что он думает о сестре, что ему больно от предательства. Но она также знала, что он сделал правильный выбор. И что их брак стал крепче после этого испытания.
Через месяц они купили новый диван вместо продавленного старого. Ещё через два — начали откладывать на отпуск заново. Жизнь входила в нормальное русло, медленно, но верно стирая следы чужого вторжения.
А Катя всё чаще ловила себя на мысли, что, может быть, скоро эта квартира станет домом не только для них двоих.