Предыдущая часть:
Через пару месяцев ему показалось, что он наконец обрёл тот самый настрой, необходимый для настоящей работы. Полный уверенности в своих силах и даре, он не планировал делать эскизы заранее, а решил сразу браться за холст. Он твёрдо взял остро заточенный карандаш и поднёс его к поверхности, но вдруг замер. Голова, только что переполненная замыслами, опустела полностью. Глаза, которые секунду назад ясно видели готовую картину, теперь тупо уставились в серую грунтовку. Кириллу внезапно почудилось, что он не в состоянии нарисовать даже самую простую детскую картинку.
— Ничего страшного, — пробормотал он сам себе, отвечая на собственное удивление. — Я просто переутомился. Мне нужно ещё немного отдохнуть, и обязательно начну работать чуть позже. У меня есть время. У меня вся жизнь впереди.
Да и о чём речь, если в дверь мастерской уже входила его новая знакомая Рита, девушка с потрясающей внешностью. Рита осталась на ночь, потом на ещё одну и ещё. Ей очень нравилась атмосфера мастерской, весь этот творческий хаос, а поцелуи на большом диване, которые неизменно переходили в нечто большее, казались ей особенно волнующими, когда она вспоминала, что перед ней сидит красивый парень, талантливый художник с довольно обеспеченным отцом. Впрочем, как показала жизнь, Кирилл не был наивным простаком и ни секунды не обманывался насчёт настоящих чувств этой красавицы к себе. Как только девушка начала требовать каких-то особых прав, он без лишних разговоров и тени сожаления выставил её из мастерской. Оставшись в одиночестве, он снова поставил перед собой мольберт с тем же нетронутым холстом. И опять на него, только что полного энергии и идей, навалилась какая-то вялость, бессилие. Его словно мгновенно выжали, лишив всех сил и навыков.
— Да что же это такое, в конце концов? — разозлился он на себя, упрямо выставив подбородок вперёд, и начал работать.
Первая картина, созданная им как профессиональным художником, понравилась тем, кто её увидел, но не больше. Это был городской пейзаж: вечерняя улица в неровном свете фонаря, отражённом в мокрой мостовой. Всё было выполнено технически грамотно — работа с цветом, композицией, текстурами, формами. Всё смотрелось прилично, но это было всего лишь плоское изображение красками на ткани. И мокрую мостовую с бликами тусклого света, и тень от фонаря, и дома, будто нависшие над улицей, и даже женскую фигуру с ярко-красным зонтом — всё это уже изображали десятки, если не сотни художников до него, и делали точно так же. В картине не хватало самого главного — жизни.
— Вы, дорогие мои талантливые мазилы, запомните раз и навсегда, — вспоминал Кирилл слова старого профессора, такого древнего, что он ещё помнил самого Репина, — картина должна быть живой, иначе ей цена — копейка. К примеру, если вы рисуете море и ваш зритель невольно задерживает дыхание, боясь захлебнуться, вот тогда считайте, что стихия у вас удалась. Это особенно тебя касается, Волков, — вдруг профессор впивался взглядом в Кирилла поверх очков. — Ты же у нас любишь воду изображать, и, надо признать, получается у тебя довольно неплохо. Но до Айвазовского тебе ещё ох как далеко. Заставь поверхность блестеть, переливаться, подрагивать. Зритель должен кожей ощутить водяную влажность, а не просто читать на табличке под картиной, что это море.
Наконец-то созданное Кириллом первое самостоятельное полотно никак не дотягивало до шедевра. Это была просто добротно сделанная картина, которую отец с удовольствием повесил в приёмной своей фирмы, пошутив, что наконец-то получает хоть какую-то отдачу от многолетних вложений в гениального сынулю.
— Значит, ещё просто не пришло моё время. Я просто ещё не готов к той самой главной своей работе, — решил Кирилл после нескольких дней тяжёлых размышлений о своём творчестве.
Женщины вроде Риты стали появляться в его жизни с завидной регулярностью. И так же, как она, они не оставляли в ней никакого заметного следа. Этих девушек объединяло одно: все они были невероятно привлекательными. И вот что странно: ни одну из них, несмотря на все их идеальные черты и ослепительные достоинства, ему ни разу не захотелось запечатлеть на холсте. Он постоянно был окружён людьми, входил в несколько шумных и больших компаний, где считался своим. Его бурные романы с красавицами обсуждали так же часто, как спортивные матчи, а управляющие лучших ресторанов и отелей знали его в лицо и уважительно обращались по имени-отчеству, несмотря на его молодость. И только сам Кирилл Волков знал, насколько он одинок в этой бесконечной болтовне и мишуре. И насколько ему безразличны и не нужны все эти красотки, с которыми он просыпался по утрам и которых давно перестал различать друг от друга.
Впрочем, одна женщина всё же зацепила его так сильно, что он чуть не поддался. Вероника была не только потрясающе красивой, но и очень умной, и она точно знала, чего хочет от жизни. А хотела она выйти замуж за талантливого, перспективного и желательно не старого человека, а потом уехать с ним жить за границу. Кирилл по многим пунктам подходил под её требования, и, что важно, он был молодым и очень привлекательным, они смотрелись вместе просто идеально. О его даре говорили многие, но Вероника, будучи весьма практичной девушкой, не собиралась полагаться только на слухи. Она хотела убедиться в этом сама, прежде чем решаться на такой серьёзный шаг, как замужество.
Отец Вероники работал в министерстве культуры и, конечно, помог дочери в её планах. Девушка взялась за продвижение Кирилла с энергией, буквально заставила его работать, устроила так, что его картины появились в престижных галереях и даже на аукционах. Вот тогда и стало ясно, что Кирилл всего лишь способный любитель, а его работы никого по-настоящему не задевают. Убедившись в этом, Вероника с ноткой сожаления объяснилась с Кириллом и исчезла из его жизни навсегда. Кириллу казалось, что всё кончено. Вместе с Вероникой ушла, как ему чудилось, последняя надежда стать кем-то значимым, а не просто тем Волковым, который в академии лучше всех рисовал воду. Так коллеги за спиной ехидно перешёптывались об Кирилле. Годы шли неумолимо и удивительно быстро.
Кирилл всё же приобрёл репутацию приличного художника, участвовал в выставках, даже стал лауреатом одного творческого конкурса. Но всё это было несоизмеримо с тем, о чём он грезил в юности и на старте своей карьеры. Он регулярно создавал картины, получал хорошие отзывы от знакомых, даже продавал их с выгодой на мелких выставках, но ничего сверх того.
Кирилл был довольно строг к себе и откровенно признавал, что пока остаётся всего лишь умелым ремесленником, одним из множества художников, чьи имена известны лишь в узком кругу специалистов и знакомых. Он терзался и не мог понять, ведь он по-настоящему одарённый человек, с заметным талантом. Он всегда это ощущал, знал глубоко внутри, понимал без сомнений. С самого детства все вокруг твердили ему об этом. Почему же он, такой способный, почти гениальный, превращается в неумелого мазилу, как только подходит к холсту? Что с ним происходит? Неужели он ошибся в себе? Неужели все эти годы его просто обманывали?
И он вовсе не художник, а годится разве что на то, чтобы создавать иллюстрации для рекламных плакатов? А если так, то что ему теперь делать? Ведь он уже не тот многообещающий восемнадцатилетний парень. Ему почти тридцать пять. Половина жизни пролетела. Неужели всё прошло зря? И он до сих пор не создал ничего по-настоящему ценного не потому, что просто ещё не настал подходящий момент, а потому, что он, Кирилл Волков, просто бездарь без искры. Эти размышления чуть не довели его до отчаяния. Возможно, он и дошёл бы до чего-то крайнего, но тут в его жизни случился внезапный поворот.
Это была одна из тех незначительных выставок, где его работы висели среди картин других авторов. Кирилл с иронией называл такие события сборной солянкой, понимая, что заглянуть на них приходят в основном случайные посетители, те, кто просто скучает и не нашёл в этот день ничего поинтереснее. Он привычно слонялся по залам, присматривался к людям, пытался запечатлеть в памяти свои фантазии и заранее мучился от бессилия передать их на холсте. Он несколько раз прошёлся по всей галерее из конца в конец, и в очередной раз вернувшись к одной из своих картин, задержал взгляд на невысокой женской фигуре. Она стояла здесь уже довольно давно. По крайней мере, за это время он успел пару раз отойти и вернуться, а она всё ещё оставалась на месте, неподвижно глядя на его полотно. Это был очередной пейзаж с его любимым мотивом: одинокая фигура, бредущая в сумерках, мокрые от дождя тротуары и скамейки, свет окон, многократно отражённый в лужах. И снова изображению недоставало жизни, блеска, лёгкости.
От него не веяло ни теплом, ни холодом. Оно просто существовало, как тысячи других, и ничем не цепляло взгляд. Но женщина, вернее, девушка, как он смог разглядеть, упорно стояла перед этой картиной, словно пытаясь разглядеть в ней что-то скрытое, невидимое сразу.
Кирилл приблизился, встал рядом с незнакомкой и незаметно скосил глаза в её сторону. У девушки была самая заурядная, можно сказать, ничем не примечательная внешность. Светлые прямые волосы свободно падали по обе стороны головы, то и дело загораживая лицо. Их владелица постоянно повторяла одно и то же движение: чуть наклоняла и встряхивала голову, откидывая пряди назад. Когда густые волосы наконец улетали в сторону, окружающим открывалось слегка вытянутое, чистое лицо без намёка на косметику, с большими серыми глазами, чуть вздёрнутым носом и губами, которые показались Кириллу слишком узкими по сравнению с теми пухлыми, что он привык видеть у своих красавиц. Да и вся она, с невысокой худощавой, скорее мальчишеской фигурой, острыми локтями и тонкими ногами, была далека от того идеала женской привлекательности, к которому он привык за свою жизнь.
В привычном для него смысле отношений между мужчиной и женщиной эта незнакомка просто не могла его заинтересовать. Но он и не собирался знакомиться с ней для флирта. Его заинтриговал этот внимательный, почти немигающий взгляд, которым девушка упорно изучала его картину.
— Простите, — сказал он и тихо кашлянул, чтобы привлечь внимание. — Можно узнать у вас, что вы нашли такого особенного в этой, с позволения сказать, мазне? — Он с трудом выговорил это нелестное для себя слово, но решил не скрывать скепсиса.
Она повернулась к нему, и в ответ раздался негромкий, чуть глуховатый голос, словно с лёгкой простудой.
— Ну что вы, это совсем не мазня, — возразила она, чуть нахмурив брови. — Это очень хорошая картина. Просто ей чего-то не хватает, понимаете? Чего-то очень важного. Вот буквально пары-тройки деталей, пары мазков, и она сразу оживёт, задышит. Я не знаю, как вам точно объяснить, но вот как будто тот, кто её создал, чуть-чуть не дотерпел, не доделал, бросил на полпути. Наверное, она ему просто надоела. Вот и висит теперь здесь такая тусклая, безжизненная, а могла бы быть совсем другой, полной энергии.
Кирилл ошеломлённо посмотрел на девушку, а потом перевёл взгляд на своё творение.
— Интересно, — выдавил он, пытаясь собраться с мыслями. — Очень интересно. И что же, по-вашему, здесь можно сделать? Как это исправить?
— А никак, — махнула рукой незнакомка, пожимая плечами. — Мне кажется, этот художник просто не любит то, что рисует. Ему самому не очень нравится то, что выходит на его картинах, поэтому всё и получается таким плоским, мёртвым, что ли.
— То есть, по-вашему, он, — Кирилл кивнул на полотно, — ну, то есть художник этот должен любить страстно и безоглядно всё, что пишет, так что ли? Вот этот дом, фонарь, лужу?
— Да, конечно, но не в прямом смысле, разумеется, — смутилась она, отводя взгляд. — Но то, что он рисует, это должно ему нравиться. Он должен этим восхищаться, любоваться, ценить. Тогда и на картине всё будет настоящим и красивым.
— Интересная теория, — протянул Кирилл, размышляя над её словами. — Только художники не рисуют, а пишут. Так правильно говорить. Ну раз уж вы такой знаток живописи.
— Ой, ну что вы, какой я знаток? — Она смущённо улыбнулась и вдруг невероятно преобразилась, словно расцвела от одного комплимента. Бледное лицо подсветилось лёгким румянцем, блеснули красивые белые зубы, а глаза стали ещё больше, словно заняв пол-лица. — Я вообще сюда случайно попала.
— Как и большинство из присутствующих, — кивнул Кирилл, оглядываясь вокруг. — Ну, а почему вы именно эту картину так пристально разглядываете, интересно знать? Здесь ведь вон сколько других произведений.
— Не знаю, меня что-то в ней зацепило, — серьёзно ответила она, вновь переводя взгляд на картину Кирилла. — Вы знаете, наверняка это мои глупые выдумки, но мне почему-то кажется, что автор этой картины красивый и талантливый, но не очень счастливый человек, хоть внешне у него всё очень хорошо. А ещё ему самому не нравится, как он всё это написал. И ещё мне почему-то кажется, что он одинок. Вот.
Кирилл глубоко вздохнул и тоже перевёл взгляд на свой пейзаж. Сейчас выяснится, что всё это просто забавный, хоть и довольно жестокий розыгрыш от кого-то из знакомых. Этой девушке рассказали о нём, подвели к его картине и попросили подождать, а потом вот так бесцеремонно ткнуть в его слабые места. Он выпрямился и оглянулся в поисках знакомых лиц, среди которых мог быть этот шутник. Но вокруг никого не было, кроме этой странной девушки, говорящей удивительные вещи. Если предположить, что она никем не подослана, выходит, что она просто читает по его картине всю его жизнь, которая, как горькая пилюля, завёрнута в блестящую обёртку.
— Вы кто? — ошеломлённо спросил он девушку.
— Катя, — улыбнулась она, как будто даже не удивившись его вопросу.
— Катя, — повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Я могу пригласить вас, ну, допустим, в кафе или ресторан.
— Зачем? — искренне изумилась она, широко раскрыв глаза.
— Но просто очень уж хочется обсудить с вами судьбу вот этого непутёвого художника, — он снова выразительно указал на свою картину. — Ну и заодно возможные пути его спасения.
Он сам изумился своим словам. Екатерина была полной противоположностью всем тем женщинам, с которыми он до сих пор имел дело. Он даже представить себе не мог, что когда-нибудь окажется рядом с такой, как она. Он не понимал, что с ним творится, почему ему вдруг так сильно захотелось взять её за руку — такую тонкую, маленькую, судя по всему, даже без маникюра — и прижать к своим губам, а потом вновь услышать этот низковатый, чуть хрипловатый, странноватый голос, который совсем не подходил ей. Девушка с не меньшим изумлением посмотрела на него, перевела глаза на картину, потом опять на него и вдруг прижала тонкие узкие ладони к своему лицу. И тут он понял, что не хочет, чтобы эта смешная, неказистая девчонка просто исчезла из его жизни. Просто никто и никогда ещё не смотрел на его картины с таким вниманием и участием, как это делала Екатерина. И только она, ровным счётом ничего не понимающая в искусстве живописи, каким-то образом умудрилась разглядеть в его несчастных полотнах его самого, таким, какой он есть на самом деле.
Катя вошла в его жизнь тихо и незаметно, как входит в тёмный дом утренний солнечный свет, как в душную комнату проникает свежий воздух. Она полюбила Кирилла искренне и безоглядно, без каких-либо расчётов. Ему вдруг показалось, что она именно то, что ему нужно.
— Катюша, я люблю тебя, — произнёс он однажды, обнимая её. — Я никогда не расстанусь с тобой, слышишь, ни за что.
— Правда? — спросила Катя, заглядывая ему в глаза. — Я тоже очень люблю тебя, Кирилл. Очень-очень. Я так счастлива с тобой.
Глядя на Екатерину, на её тонкую мальчишескую, почти детскую фигурку, он почему-то испытывал чувство не слабее тех, что накатывали на него во время романов с шикарными красавицами. Но при этом в его отношении к Кате было что-то совершенно новое, ранее никогда не испытанное. Она вызывала в Кирилле трепет, волнение, нежность. Она его вдохновляла, и, наконец, он решился.
— Катюша, можно я буду тебя писать? — спросил он, беря её за руки. — Я хочу сделать твой портрет, понимаешь? Ну, может, не совсем точный портрет, но ты нужна мне. Я хочу, чтобы ты мне позировала.
— Я? — изумилась девушка, отстраняясь. — Ты с ума сошёл? Тоже мне нашёл натурщицу. А кто говорил, что у меня ни кожи, ни рожи? — рассмеялась Екатерина, качая головой.
— Катя, ну ты же понимаешь, это же шутка была, — улыбнулся Кирилл, притягивая её ближе. — Катюша, ты необыкновенная. Ты сама не знаешь, какая ты. И вообще, мне иногда кажется, что ты ведьма, колдунья, что ты меня приворожила. Вот только чем — понять не могу. А впрочем, неважно. Просто иди ко мне.
Продолжение :