Предыдущая часть:
Екатерина прислушалась, будто ожидая, что тишина в доме вот-вот разорвётся звуками его голоса. Словами о том, что это была дурацкая, неудачная шутка, с извинениями и идеей придумать что-то повеселее, чтобы даже соседи позавидовали. Или хотя бы пусть он просто вернётся в комнату молча, без лишних фраз, как в самом начале их знакомства, сядет рядом, прижмётся плечом к её плечу и возьмёт её руку в свою, а потом переплетёт пальцы в этом простом, но таком крепком замке, и это будет для неё спасением. И никаких извинений ей не потребуется, объяснений тоже — слова вообще потеряют значение в тот миг. Главное — почувствовать его тепло рядом, услышать лёгкое посапывание носа при дыхании и ощутить, как он привычно, едва касаясь пальцами, поворачивает на её мизинце тонкое колечко. Всё это нарисовалось в воображении так живо, что она даже подняла голову, удивляясь, почему он до сих пор стоит в дверном проёме, а не сидит здесь, с ней, бок о бок. А потом опустила лицо в ладони и разрыдалась, чувствуя, как мир рушится.
Вообще-то Екатерина всегда любила поплакать, но не по любому поводу, а только когда эмоции переполняли. Она не была той капризной девчонкой, которая часами размазывала бы слёзы по лицу, смешанные с соплями, чтобы выпросить что-то у родителей. И когда в детстве разбивала коленки, локти или даже нос во время игр, никто не называл Катюшу Смирнову изнеженной барышней, которая закатывает истерику от вида собственной крови или синяка. Проблемы с учёбой, особенно с нелюбимой математикой, которую иногда приходилось осваивать через силу, тоже не выжимали из этой упрямой девчонки ни слезинки. Даже стычки со старшим братом Ванькой обычно обходились без лишних рыданий, и это всегда удивляло родителей. По крайней мере, Екатерина никогда не пыталась использовать слёзы как оружие, за что, кстати, тот же Ванька её по-настоящему уважал, хоть и не признавался. Её переживания были другого рода, более глубокими и искренними.
С детства она была романтичной душой, отзывчивой к красивому, душевному и трогательному до слёз. Она остро чувствовала чужие эмоции и беды, и это сочувствие часто выливалось в искренние, горячие слёзы, которые она не могла сдержать. Как и любой нормальный человек, она горько ревела сначала над судьбой верного пса Бима с чёрным ухом из родной истории, а потом переживала за Хатико, который умел ждать не хуже, хоть и был из другой страны. Повзрослев, она заливалась слезами, глядя, как молодой и влюблённый Джек Доусон из "Титаника" медленно уходит в тёмную бездну океана, и это всегда казалось ей трагедией. Достигнув подходящего возраста, она сдержанно шмыгала носом и всё равно украдкой смахивала влагу с глаз, в десятый раз перечитывая сцену, где Андрей Болконский прощается с Наташей Ростовой. А потом, будто не наревевшись вдоволь, включала любимый фильм "Осень в Нью-Йорке".
На природе она могла часами смотреть на облака и на удивительные формы, которые они принимают в небе, поражаясь бесконечным оттенкам белого и серого, и внимательно вслушивалась в трели соловья. Правда, брат Ванька, парень довольно ехидный и далёкий от всякой романтики, уверял, что на их даче поёт вовсе не соловей, а какая-то птичка-зарянка, и это всегда раздражало Екатерину. Поверить в то, что существует такое смешное и нелепое название, Екатерина долго отказывалась — мечтать под трели соловья и сидеть, слушая какую-то зарянку, это две большие разницы. Поэтому Ванькины подколки были отвергнуты, и именно соловей продолжал радовать благодарную слушательницу от души. Искусство Екатерина тоже ценила, хотя не всё подряд, а только то, что трогало сердце. Тайком она недолюбливала театр и, что ещё хуже, балет, считая его слишком искусственным. Возможно, в ней не хватало какой-то эстетической жилки или исторического гена, которые заставляли бы замирать в восхищении при виде мужчины, выбегающего на сцену в облегающих лосинах. Ну вот не нравились ей балетные постановки, и точка, это всегда казалось ей скучным.
Пусть за всем этим стоит колоссальный труд и жертвы артистов, пусть балет считается гордостью русского искусства по всему миру, но Екатерина предпочитала другие проявления прекрасного, например, живопись. По музеям она могла бродить часами, живо ощущая мрачность морского шторма на полотне Айвазовского, движение вставшего на дыбы коня, лукавый блеск глаз красавицы, тяжёлую мощь батальной сцены. В общем, с восприятием картин у неё всё было в полном порядке, и это приносило ей настоящее удовольствие.
В обычной жизни Екатерину никто не обвинял в холодности или бездушии, напротив, считали душой компании. Она была самым обычным ребёнком, обожаемым родителями, бабушкой, дедушкой и даже старшим братом, несмотря на его подколки. Сама она платила им той же монетой, отвечая взаимностью. С детства она мастерила подарки на праздники, дни рождения и юбилеи близких, вкладывая в них всю душу. Помогала бабушке и маме по дому, с нетерпением ждала отца с работы, и это всегда было для неё радостью. Правда, в этом была и доля расчёта — он всегда вставал на сторону любимой младшенькой в её постоянных стычках с Ванькой, защищая от его шуток. Иван был старше Екатерины всего на неполные два года, но важничал так, будто на все десять, и это всегда бесило её. Но самым любимым занятием для Екатерины было сидеть рядом с бабушкой Еленой и слушать её рассказы, где она ловко переплетала сказки с реальностью, сочиняя их с удивительным талантом и живыми деталями.
Именно бабушка привила Екатерине любовь к книгам, умение разглядывать картины, слушать музыку. И находить радость в том, как капля воды ползёт по стеклу, оставляя за собой извилистый, едва видимый след. В общем, романтизма в Екатерине Смирновой хватало, и когда она выросла, он никуда не испарился, хотя жизнь понеслась галопом, не давая времени на наблюдение за теми же каплями или за бесконечно меняющимися облачными фигурами.
И всё же она оставалась верна своим грёзам, а ещё образам, которые её ироничный и практичный отец шутливо именовал бабушкиными сказаниями Елены, с лёгкой усмешкой. "Дед-то твой в молодости был красавцем, глаз не отвести. Мы тогда все вздыхали по актёру Алексею Баталову. Так вот, твой дед на него сильно смахивал. Ну и я, как все, влюбилась и не заметила", — бабушка смеялась и кокетливо поглядывала на свой чёрно-белый снимок. Где рядом с ней стоял высокий, широкоплечий темноволосый парень, и впрямь похожий на всенародного любимца Гошу, он же Гога, он же Жора. Хотя Екатерине ближе был другой персонаж, сыгранный этим замечательным актёром — Борис из вечного фильма "Летят журавли", который всегда трогал её до глубины души. Вот уж где она дала волю слезам, оплакивая такую несправедливую и пронзительную смерть героя до слёз. А потом, отревевшись, посмотрела на деда Кузнецова новыми глазами: он был чуть сгорбленным от многолетней работы на заводе, но по-прежнему нёс в себе особенное, красивое и мудрое мужество, хоть и уставшее от лет. Дед напоминал Бориса, который выжил в той ужасной войне и всё-таки вернулся к своей любимой, и это всегда вдохновляло Екатерину.
Именно тогда окончательно сложилась мечта всей жизни, яркая и неугасаемая. Когда она вырастет, станет взрослой женщиной, у неё тоже появится такой возлюбленный. С чертами и мыслями будто из другой эпохи, из времён рыцарей, воинов и героев, умеющих любить по-настоящему. Он будет немного похож на дедушку и на молодого артиста Баталова, с той же мужественной улыбкой. Высокий, с широкими плечами и прямой спиной, как у героя. У него будет такое лицо — ах, даже трудно описать. Тут богатая фантазия Екатерины давала сбой, потому что все самые прекрасные черты, вычитанные в книгах, увиденные в фильмах или на полотнах, толпились в голове и путались, и это забавляло её.
Глаза будущего избранника то сияли кошачьей яркой зеленью, то вспыхивали сапфировой синевой, то темнели до загадочной, непроницаемой черноты ночи. Волосы представлялись то светло-русыми, как у былинного богатыря, то иссиня-чёрными, как смоль. Впрочем, цвет не имел большого значения — главное, чтобы в них можно было запустить пальцы, и это казалось ей интимным. Конечно, обязательными были белоснежные зубы, озаряющие лицо при улыбке. Высокий чистый лоб, прямой тонкий нос, ну, может, совсем слегка кривоватый от старой драки — мужчина ведь не должен быть идеально красивым, это не девица. Может, даже небольшой шрам где-то не на виду, просто чтобы добавить избраннику мужественности и таинственности, которая завораживала бы её. Дальше воображение уносило Екатерину в такие детали о расположении шрама, что она краснела перед самой собой. И на время прекращала рисовать портрет своей судьбы.
Первая встреча с любовью всей жизни тоже должна была получиться красивой по обстановке и обстоятельствам, с закатным солнцем и лёгким бризом. Например, что-то вроде террасы маленького ресторанчика, залитой мягким золотисто-розовым светом вечернего солнца, с видом на море. Лёгкий морской ветерок чуть шевелит листья тропических растений, края полосатых навесов и пряди её волос, лежащие на загорелых плечах, играя с ними. Она потягивает холодный коктейль и щурится на ослепительный блеск, который огромный пылающий шар южного солнца рассыпает по необъятной глади моря — или, может, даже океана, что делает эту гладь ещё более бескрайней, но это уже мелочи. И вот сквозь эту дрожащую, приятно слепящую дымку вдруг проступает силуэт человека, он останавливается в паре шагов от неё, и сердце Екатерины замирает. Почувствовав на себе пристальный взгляд, она надевает большие затемнённые очки и поднимает голову, готовая дать отпор наглецу, но почему-то молчит, чувствуя волнение. Наверное, предчувствие чего-то особенного, судьбоносного, что изменит всё. Силуэт оказывается мужским и обладает всеми давно обдуманными и одобренными качествами, от широких плеч до уверенной походки.
Хотя нет, в реальности он оказался даже лучше, чем в её грёзах, и это поражало. Лёгкая белая рубашка с рукавами, закатанными до локтей, позволяла разглядеть крепкие, гладкие, загорелые руки. Которые сразу навевали мысли о том, как надёжно и в то же время ласково они могли бы обнимать. Незнакомец, в отличие от Екатерины, наоборот, снял с лица тёмные очки, убрал с лба густую прядь тёмных волос и, не отрывая от неё взгляда, улыбнулся, сам того не осознавая, протягивая руку. Всё складывалось идеально, как в мечтах. Занавес. Обстоятельства их встречи в мечтах менялись постоянно, от пляжа до города.
Иногда она представляла, как неспешно идёт по краю прибоя, оставляя за собой еле заметные следы, которые смывают тихие, шуршащие волны быстрее, чем она успевает сделать пару шагов дальше. Или лежит на белом шезлонге, грациозно опираясь на локти, чтобы ни в коем случае не казаться бесформенной кучей на лежаке. Или романтично облокотившись о парапет набережной, позирует художнику, которого она упросила нарисовать её портрет на фоне белых парусов яхт. И каждый раз она ощущала на себе этот восторженный, изумлённый, потрясённый взгляд — синих, зелёных или агатовых глаз, да неважно какого цвета, главное, полный любви. Главное, в них читалось ясное и безусловное признание, которое звучало громче и понятнее любых слов: "Девушка, вы самое прекрасное существо на земле, и с этой секунды я ваш полностью, без остатка и навсегда".
Продолжение :