Все думали, что в том шаре — просто красивая пластмассовая снежинка. Но если смотреть на неё под определённым углом при закате, видно, что внутри — настоящий, сложнейший кристалл льда. И он никогда не таял.
Стеклянный шар с водной суспензией и маленькой сценкой внутри — классический новогодний сувенир. У нас их в коллекции было штук двадцать.
Но один, неприметный, без этикетки, стоял в самом углу витрины «Современные традиции». Внутри был нарисован простенький домик и ёлочка, а над ними падала снежинка — крупная, резная, как кружево. При дневном свете она казалась белым пластиком. Но однажды в декабре, когда заходящее солнце ударило в витрину под почти прямым углом, я замерла.
Снежинка сияла.
Не отражала свет, а излучала его изнутри — холодным, голубоватым сиянием. И в этом луче были видны невероятной сложности узоры, бесконечные лабиринты из микроскопических кристилликов. Это был шедевр природы. Или… что-то большее.
Я позвала Аркадия Петровича. Он долго молча смотрел, потом осторожно достал шар и, не встряхивая, поднёс к свету настольной лампы.
— Так и есть, — прошептал он. — Кристалл. Настоящий. И он в воде. Но не тает. Знаешь, кто его сделал?
— Сделал? Её же не делают, снежинки падают с неба…
— Эту — сделали. Вернее, сохранили. Подарил музею один странный старичок, физик, лет двадцать назад. Леонид Игнатьевич Светлов. Он изучал кристаллы льда, мечтал понять секрет их совершенной формы и… создать идеальную, «вечную» снежинку. Говорил, что если поймёт, как удержать её хрупкую красоту, то подарит людям чудо, которое не растает. Вот, видимо, подарил. Но его не поняли. И забыли.
Шар занял почётное место на моём столе, под специальной лампой. Я заворожённо наблюдала, как при определённом освещении в его глубине вспыхивает целая вселенная, застывшая в идеальной гармонии. Она была живой. Я это чувствовала.
Чудо, как водится, постучалось само. В музей пришёл молодой человек в очках и помятом пуховике. Он выглядел уставшим и немного потерянным.
— Здравствуйте, — сказал он нерешительно. — Я ищу… вообще-то, я ищу любые вещи или записи, связанные с Леонидом Игнатьевичем Светловым. Это мой дед. Мне сказали, что он что-то передавал сюда.
Меня будто током ударило. Я представилась и пригласила его в кабинет.
— Меня зовут Кирилл, — сказал он, садясь. — Я… физик. Как и дед. Точнее, я был физиком. Защитил диплом, пошёл в аспирантуру, но сейчас… бросаю. Всё кажется бессмысленным. Бегу в крысином колесе за публикациями, а настоящих открытий — ноль. Дед когда-то говорил, что наука — это волшебство. А я разучился видеть это волшебство. Хотел перед уходом… что-то о нём узнать. Он умер, когда я был маленьким. Остались только сказки про снежинки.
Я молча подняла со стола стеклянный шар и поставила его перед ним, включив лампу под нужным углом.
— Ваш дед не рассказывал сказки, Кирилл. Он их создавал. Посмотрите.
Солнце уже село, но свет лампы, падая под магическим углом, совершил чудо. В глубине шара, в капле обычной воды, вспыхнула и засияла та самая ледяная вселенная. Кирилл ахнул. Он схватил шар, поднёс к самым очкам, поворачивая, ловя свет.
— Это… это невозможно! — прошептал он. — Кристалл льда в жидкой воде при комнатной температуре! Он должен был растаять за секунды! За минуты! Этот шар стоит здесь годами!
— Он здесь с 2003 года, — подтвердил Аркадий Петрович, появившийся в дверях. — И снежинка была точно такой же.
Кирилл остолбенел. В его глазах загорелся тот самый огонёк — не праздного любопытства, а азарта исследователя, столкнувшегося с Необъяснимым.
— Мне нужны приборы… — бормотал он. — Спектрометр, хотя бы мощный микроскоп… Можно… можно я его изучу? Я обещаю, не поврежу! Это же… это переворачивает всё!
Мы разрешили. На следующий день Кирилл притащил в музей целый чемодан портативной аппаратуры. Он устроил импровизированную лабораторию в соседней комнате.
Дни пролетели в тихом, сосредоточенном гуде приборов. Я приносила ему чай и бутерброды, а он, забыв о сне и еде, что-то измерял, фотографировал, строил графики. Его усталое лицо постепенно преображалось. На смену апатии пришло ошеломлённое, почти благоговейное изумление.
Через неделю он вышел ко мне. Его руки дрожали.
— Таня… это феномен. Аномалия. Снежинка… она не просто не тает. Её структура… она идеально симметрична, но не в геометрическом смысле. Её молекулярная решётка находится в состоянии… стабильного динамического равновесия. Она как бы «питается» энергией света и тепловыми колебаниями самой воды, чтобы поддерживать свою форму. Это… это новый тип квазистабильного состояния материи! Дед… дед не просто сохранил снежинку. Он изобрёл способ остановить энтропию для микрообъекта в макромире! Пусть на время, пусть в таких условиях… но он это сделал! Его теоретические выкладки, над которыми все смеялись… они были верны!
Он говорил страстно, срываясь, и в его глазах стояли слёзы. Слёзы открытия. И слёзы понимания.
— Он был гением. А я… я считал его чудаком, жившим в мире сказок. Прости меня, дед.
С этого дня Кирилл воскрес. Он помирился с научным руководителем, с новыми блестящими глазами изложил ему суть находки.
Это открывало целое новое поле для исследований в материаловедении, криофизике, нанотехнологиях. Тема для кандидатской была более чем достойной.
Шар с снежинкой стал главным экспонатом его доказательной базы. Мы договорились, что он остаётся в музее, но Кирилл имеет полный доступ для неразрушающих исследований.
Месяцы пролетели в работе. Защита диссертации Кирилла была назначена на конец декабря.
Утром в этот день он зашёл в музей — уже уверенный в себе молодой учёный в строгом костюме, но с тем же горящим взглядом.
— Я зашёл за вдохновением, — улыбнулся он. — И сказать спасибо. Всем. И деду.
Он подошёл к шару, который снова стоял на моём столе. Лампу включать не пришлось — из окна лился ровный зимний свет. Кирилл взял шар в руки, посмотрел на сияющую в глубине снежинку.
— Спасибо, — тихо сказал он. — Жди. Я сегодня всё расскажу.
И в этот момент мы оба увидели это. Совершенно отчётливо. Идеально сохранившаяся, сияющая снежинка… дрогнула. Не от встряхивания. Она как бы выдохнула. Один из её лучиков стал терять чёткость, затем другой. И она начала медленно, невероятно красиво таять. Не рассыпаясь, а как бы растворяясь, превращаясь в облачко невесомой взвеси внутри воды, которое затем осело в идеально круглую, чистую каплю. Процесс занял около минуты. От снежинки не осталось и следа. В шаре над домиком и ёлочкой теперь плавала лишь одна-единственная, удивительно правильная сфера воды.
Кирилл замер, потрясённый.
— Она… она дождалась, — выдохнула я. — Ты понял её секрет. Ты принял эстафету. Её миссия завершена.
Он медленно кивнул, глядя на каплю.
— Энтропия победила, — сказал он, но в его голосе не было грусти. — Как и должно быть в нашем мире. Но она победила, только когда убедилась, что её остановили не зря. Что знание не потеряно. Спасибо.
В тот день Кирилл блестяще защитился. Его работа произвела фурор. А в музее, на видном месте, теперь стоит простой стеклянный шар. Внутри — домик, ёлочка и одна очень чистая, круглая капля.
Табличка под ним гласит: «„Капля вечности“. Напоминание о том, что настоящее чудо науки — не в остановленном времени, а в том, чтобы вовремя передать знание тому, кто продолжит путь. Дар учёного Л.И. Светлова и его внука, К.Л. Светлова».
А я иногда, глядя на эту каплю, думаю, что самое прочное волшебство — не в том, чтобы сохранить снежинку навечно, а в том, чтобы она успела стать семенем, из которого прорастёт новая идея. И это, пожалуй, и есть самое новогоднее из чудес — надежда на то, что лучшее, что создано прошлым, не растает бесследно, а даст жизнь будущему.
Дорогие друзья, вы прочитали один из рассказов цикла «Музей новогодних тайн, или Работа у Деда Мороза».