Работа мечты нашла меня сама — буквально упала на голову в виде вывески, отвалившейся от старого особняка на тихой улице. Я шла с очередного бесперспективного собеседования, уткнувшись в асфальт, и думала о том, что диплом филолога в современном мире стоит чуть больше, чем бумага, на которой он напечатан. Щелчок, дребезг, легкий удар по макушке. Я вскрикнула и отпрыгнула в сторону. На тротуаре лежала аккуратная деревянная табличка с выцветшими, но все еще золочеными буквами: «Музей истории Деда Мороза и Новогодних традиций». А чуть ниже, на прикрученной к ней свежей карточке, было написано от руки: «Требуется смотритель. Опыт общения с чудесами приветствуется».
Я подняла табличку, огляделась. Дом, с которого она упала, был двухэтажным, старинным, с резными наличниками, теперь слегка облупившимися. Окна первого этажа были большими, но изнутри, казалось, царила густая полутьма. Дверь — массивная, дубовая. Я решила, что это чья-то странная, почти постмодернистская шутка. Или тест на наивность. Но в кармане звенели последние мелочь, а в голове — голос матери: «Таня, надо же уже куда-то устраиваться!». От безысходности я толкнула тяжелую дверь.
Внутри пахло старыми книгами, воском и… мандаринами. Словно запах прошлого Нового года застрял в складках портьер и не хотел уходить.
— А, здравствуйте! — раздался из глубины зала бархатный голос. Из-за витрины, полной стеклянных ёлочных шаров, появился высокий пожилой мужчина с удивительно молодыми, смеющимися глазами. На нем был простой свитер, но почему-то казалось, что на нем должен быть халат волшебника. — Я Аркадий Петрович. Вы по объявлению?
Он посмотрел на табличку в моих руках, и его глаза сощурились еще больше.
— Я… да, наверное, — выдавила я. — Она на меня упала.
— Самое надёжное знакомство! — рассмеялся он. — Значит, выбор пал на вас. В прямом смысле.
Так, через пять минут и три вопроса («Любите ли вы зиму?», «Верите ли в то, что ожидание праздника порой важнее самого праздника?», «Боитесь ли вы тишины?») я оказалась принята на работу. Испытательный срок — одна неделя. Обязанности: следить за порядком, проводить мини-экскурсии для редких посетителей, не давать пыли оседать на экспонатах. Зарплата скромная, но для начала — сказочно хорошая.
Первый рабочий день начался с инструктажа, который больше походил на сказку на ночь.
— Вот наш главный зал, — Аркадий Петрович широким жестом обвёл комнату с высоким потолком. — Тут живёт дух общего праздника. А вот «Уголок столетий»: посмотрите, как менялись открытки и игрушки с 1900-х годов. Обращайтесь с ними уважительно. Они помнят руки, которые их держали.
Он говорил так, будто предметы были живыми. Я кивала, стараясь запомнить.
— А там, — он махнул рукой в сторону узкой дубовой двери в углу, — кладовая. Туда лучше без особой надобности не заглядывать. Там… немного бедлам. И кое-что лишнее.
Именно эта фраза и сделала кладовую магнитом для моего любопытства.
После его ухода, уже ближе к вечеру, когда музей погрузился в тишину, нарушаемую лишь тиканьем старинных часов, я не удержалась. Дверь скрипнула. Внутри была не комната, а лабиринт из стеллажей, забитых коробками, старыми картонными дедами морозами с ватными бородами, гирляндами из обсыпавшейся фольги. В воздухе висела пыль. И в дальнем углу, прислонённый к стене, стоял Он.
Посох. Длинный, чуть выше меня, из тёмного, почти чёрного дерева. Его набалдашник был вырезан в виде причудливой шишки, обвитой какими-то лентами или змейками — стереть пыль и разглядеть было невозможно. Он выглядел одновременно грубо и изящно. Меня потянуло к нему, как магнитом. Я осторожно взяла его в руки, чтобы просто перенести, отряхнуть.
В тот момент, когда мои пальцы обхватили тёплую, отполированную временем древесину, мир перевернулся.
Не физически. Зрение моё осталось прежним, я всё так же видела пыльный полумрак кладовой. Но восприятие… Оно стало другим.
Всё вокруг вдруг показалось невероятно большим. Полки взметнулись к потолку, как исполинские деревья. Пылинки в луче закатного солнца танцевали, как волшебные снежинки. Старый картонный Дед Мороз в углу смотрел на меня добрыми, настоящими глазами, и я на мгновение уверовала, что он вот-вот подмигнёт.
Сердце забилось часто-часто, не от страха, а от восторга, от предвкушения. Это было чувство чистого, неомраченного чуда, каким его знают только дети в сочельник, застывшие у двери в гостиную, где уже зажглась ёлка.
Мир был ярким, огромным и полным бесконечных, прекрасных возможностей.
Эффект длился считанные секунды. Я ахнула и отшатнулась, почти уронив посох. Видение исчезло. Кладовая снова стала просто захламлённой комнатой. Я стояла, прижав руку к груди, пытаясь отдышаться.
Что это было? Галлюцинация от усталости и стресса? Слишком яркая, чтобы быть просто игрой подсознания.
Я осторожно, уже не всей ладонью, а кончиками пальцев, снова дотронулась до посоха.
Ничего. Дерево, просто дерево. Но в памяти чётко звенел тот восторг. Я аккуратно протерла его мягкой тряпкой, смахнула паутину с набалдашника и, не решаясь оставлять его в углу, вынесла в главный зал, прислонив к стене у своей стойки. Он выглядел здесь как законный экспонат.
Через час, когда я уже осваивалась с журналом учёта, дверь открылась.
Вошли двое: молодая, но с потухшим взглядом женщина и мальчик лет пяти, который капризно тянул её за руку.
— Не хочу музей! Хочу к бабушке! Скучно!
— Тимоша, пожалуйста, — устало сказала мама. — Мы же договорились. Бабушка вечером. А сейчас один часик здесь.
Они купили билеты. Женщина села на скамейку, уткнувшись в телефон, явно пытаясь отстраниться от всего. Тимоша начал бесцельно бродить по залу, носясь мимо витрин, даже не глядя на них. Мне стало неловко. Я подошла.
— Тимоша, хочешь, я покажу тебе самое интересное? — робко предложила я.
— Не-а, — буркнул он, пиная ногой ножку стула.
Отчаявшись, мой взгляд упал на посох. И снова, уже без всякого прикосновения, меня что-то дёрнуло изнутри. Я взяла его. В руке он снова стал тёплым, почти живым.
— А вот этим посохом, — сказала я, и голос мой сам собой приобрёл низкие, доверительные интонации, — однажды постучали в окно. Самый настоящий Дед Мороз. Заблудился.
Тимоша перестал пинать стул. Он медленно повернул голову.
— И что? — недоверчиво спросил он.
— А окно было вот то, — я показала посохом на большое окно, в котором отражались они с мамой. — И стучал он не просто так. Он нёс один особенный подарок. Не игрушку. А… чувство.
Я повела мальчика по залу, тихо говоря, будто делясь великой тайной. Посох в моей руке был не указкой, а волшебной палочкой. Я рассказывала не сухие факты, а истории.
Вот этим самоваром угощали Снегурочку, когда она замерзла, пробираясь через метель. А эта потёртая кукла ждала под ёлкой семь лет, пока её хозяйка не выросла и не пришла за ней сама, уже со своей дочкой.
Я говорила о том, как пахнет хвоя, о треске свечей, о том, как загадывают желание, веря всем сердцем.
Тимоша слушал, заворожено глядя то на меня, то на посох. Его глаза округлились, в них вспыхнул тот самый огонёк, который я ненадолго ощутила сама. Он не перебивал, только иногда спрашивал: «А потом?».
Его мама давно оторвалась от телефона и смотрела на нас с изумлением.
Когда мини-экскурсия закончилась, Тимоша подошёл к витрине с ёлочными шарами и тихо сказал: «Красивые». Потом обернулся к матери, подбежал и крепко обнял её за ноги, уткнувшись лицом в куртку.
— Мам, — его голос был приглушённым, но я разобрала слова. — Я тебя люблю.
Женщина замерла. Потом её лицо исказилось, она присела, обхватив сына, и крепко-крепко прижала к себе, закрыв глаза. Когда она поднялась, по её щекам текли слёзы, но это были слёзы облегчения.
— Спасибо, — прошептала она, уже направляясь к выходу. На пороге она обернулась и добавила так, чтобы сын не услышал: — Он… он не говорил мне этого полгода. С тех пор, как мы с мужем… Спасибо.
Дверь закрылась. В зале воцарилась тишина, густая и значимая. Я стояла, всё ещё сжимая посох, и чувствовала странное тепло, расходившееся по руке по всему телу. Это было не волнение, а глубокая, тихая уверенность.
Из-за портьеры вышел Аркадий Петрович. Я не слышала, когда он пришёл. Он смотрел на меня своими смеющимися глазами, а потом его взгляд переместился на посох в моих руках.
— Ну что, Таня, — сказал он мягко. — Как вам наш скромный музей?
— Он… он не скромный, — честно выдохнула я. — Он волшебный.
— Волшебство, милая моя, не в стенах, — произнёс Аркадий Петрович, медленно подходя. — Оно в готовности его заметить. И в умении его… передать. — Он кивнул на посох. — Этот старый друг давно никого не слушался. А вам поддался с первого раза.
Я осторожно поставила посох на место.
— А что это было? — спросила я прямо.
— Испытание, — так же прямо ответил он. — И вы его прошли. Не все, кто берёт его в руки, видят детский мир. И уж тем более не все могут этим видением поделиться. Вы сегодня не экскурсию провели. Вы вернули мальчика в состояние, где любовь говорится сама собой, без обид и барьеров. Это и есть главная новогодняя магия — мирить сердца.
Он протянул мне связку ключей, побольше тех, что были у меня утром.
— Итак, испытательный срок можно считать пройденным. Поздравляю, наша новая Хранительница. Добро пожаловать в команду. Только учтите, — его глаза снова хитро сощурились, — это был всего лишь первый и самый простой экспонат. Впереди у вас множество других. И у каждого — свой характер.
Я взяла ключи. Они тяжело лежали на ладони. Я посмотрела на посох, молча стоящий у стены. Он был просто куском дерева. И в то же время — нет.
Работа мечты оказалась не шуткой. Она оказалась ответственнее и удивительнее, чем я могла представить.
И я поняла, что готова. Готова ко всему, что приготовили эти старые стены. Ведь где-то там, в глубине кладовой или на пыльном чердаке, уже ждало следующее чудо.
Дорогие друзья, вы прочитали первый рассказ цикла «Музей новогодних тайн, или Работа у Деда Мороза». Следующий рассказ цикла вы можете прочитать здесь: