Страшные Истории

Борис всю жизнь считал, что страх - это для тех, кто не знаком с тишиной веков. Он был археологом. Его стихией были пыльные траншеи, ломкий пергамент и кости, которым нет числа. Пока они не наткнулись на ту самую гробницу. Её нашли под курганом в глухой сибирской тайге. Каменная дверь была неестественно мала, словно для ребенка. Над входом, острым инструментом, кто-то вывел на древнем наречии, которое Борис знал как свои пять пальцев: «Простите за беспокойство». Сначала все смеялись. Мрачная шутка средневекового камнереза...

Ольга купила старый дом на окраине города, потому что он был единственным, что она могла себе позволить после развода. Двухэтажный, кирпичный, с заросшим бурьяном палисадником и скрипучей верандой. Агент смущённо говорил о «необходимости легкого ремонта», но для Ольги это было неважно. Ей нужны были толстые стены, тишина и своя, неприкосновенная территория. Первые недели были посвящены обустройству. Она вычистила, вымыла, расставила немногочисленную мебель. Особенно ей полюбилась гостиная с камином, пусть и неработающим, и массивной дубовой дверью, выходящей в маленький холл...

Алекс вошёл в заброшенную больницу на рассвете, когда серые стены ещё не успели проглотить первые лучи. Холодное оружие - серебряный клинок, гарпун с цепью - было наготове. Огнестрел здесь был бесполезен, он это знал. Задание было кратким: «Существо, территория - корпус хирургии. Питается страхом. Метод - мимикрия. Копирует голоса погибших». Первый этаж встретил его пылью и гниющим линолеумом. Алекс методично проверял комнаты, слушая тишину. Он был профессионалом. Эмоции давно упакованы в глухой ящик внутри...

Роман снял комнату в старом питерском доме-колодце год назад. Его устраивало всё: тишина, низкая аренда, сосед-старичок по имени Аркадий Петрович, который никогда не шумел и платил за коммуналку исправно, оставляя конверт с деньгами на тумбочке в коридоре первого числа. Их ритуал был неизменен. Каждое утро в 7:30 Роман слышал, как за стеной скрипнет паркет, включится вода в раковине, зашумит советский чайник. В 8:05 раздавался стук в его дверь. - Рома, чайку? - доносился из-за двери тихий, слегка дребезжащий голос...

Рита устроилась в ТЦ «Форум» администратором. Работа была несложной: обходы, проверка температурных журналов у арендаторов, решение мелких проблем. Смена длилась десять часов, но платили хорошо. Однажды её попросили заменить заболевшего коллегу в ночную смену. Риту это не обрадовало, но отказываться не стала. В три часа ночи, совершая плановый обход третьего этажа, где располагались дорогие бутики, она почувствовала холодный сквозняк. Он шёл со стороны коридора, ведущего к закрытой зоне ремонта. Рита подошла ближе, чтобы проверить, не открыто ли служебное окно...

Первый осознанный контакт с миром - это боль. Острая, пульсирующая боль в виске, будто кто-то ввинтил в череп раскалённый шуруп. Вячеслав застонал, пытаясь открыть глаза. Веки были тяжёлыми, липкими. Свет, пробивавшийся сквозь них, резал сетчатку белыми молниями. Он лежал на чём-то твёрдом и холодном - скорее всего, на полу, судя по давящей ломоте в каждом суставе. Он заставил себя приподняться, опираясь на локоть. Комната плыла перед глазами, собираясь в очертания медленно, как проявляющаяся фотография...

Людмила слышала, как тишину ее мастерской режет скрип старого лифта в подъезде. Она вздрогнула, оторвав взгляд от лупы. Поздний вечер, девятый этаж, и эти звуки всегда казались чужими, приходящими из другого мира. Она поправила свет настольной лампы, луч которого выхватывал из полумрака лишь стол, заваленный кистями, склянками и кусочками ветоши, да икону в центре. Это была её работа, её тихая война с временем. Она не просто реставрировала – она возвращала к жизни лики, затертые годами, копотью, неумелыми попытками «обновить»...

Маргарита вернулась с работы выжатой, как лимон. День был длинным и утомительным, а вечерний дождь, монотонно стучавший по крыше её скромного домика на окраине, лишь усиливал чувство усталости и смутной тоски. Она повесила мокрое пальто на вешалку в прихожей, с трудом разулась и прошла на кухню. Влажный воздух пах чаем и печеньем — следы недавнего присутствия её четырёхлетнего сына Тимофея и няни. «Слава богу, хоть няня есть», — промелькнула мысль. После развода с мужем всё держалось на ней одной: ипотека, садик, кружки, эта вечная гонка на выживание...

Василий коллекционировал странные вещи. Не старинные монеты или марки, а предметы, от которых веяло тихим, накопленным безумием. Зеркальце в черепаховой оправе, в котором иногда мелькало не твоё отражение. Заведённая механическая мышь, которая раз в неделю сама выползала из шкатулки и бегала по кругу. Каждый экспонат в его гостиной-кабинете, заставленной витринами, был законсервированной тайной, потенциальной угрозой, которую он усмирил, изучил и поставил на полку. Он был не просто коллекционером...

Коля снова был не один. Это осознание накрыло его ледяной волной, когда за спиной, в кромешной темноте бального зала, чётко и ясно скрипнула половица. Не тихим скрипом стареющего дерева, а громким, влажным, будто на неё наступили. Он замер, прижавшись спиной к холодной, облупленной стене особняка Забродиных. В руке тяжело лежала профессиональная камера, в другой — мощный фонарь, луч которого дрожал, выхватывая из мрака клубы пыли, свисающие с потолка лохмотья некогда алых обоев да осколки разбитой люстры...

Олеся всегда считала, что её комната в старом студенческом общежитии — лучшая. Окно выходило не на шумную улицу, а в тихий, замкнутый двор-колодец, заросший буйным диким виноградом. Прямо напротив, в пяти метрах через эту зеленую чащу, было такое же окно. Окно соседки. Соседку звали Клавдия Семёновна. Олеся знала это от вахтёрши. Старая, слепая, живёт одна. Её окно всегда, в любую погоду и время суток, было затянуто плотными портьерами цвета выцветшего бархата — тёмно-синими, почти чёрными. Они никогда не раздвигались...

Андрей ненавидел этот лифт. Старая кабина с зеркальными стенками, в которых множилось его усталое отражение, двигалась с тоскливым металлическим гулом. Он знал каждый звук: скрип тросов, щелчок проезжаемых этажей, легкий толчок при остановке. Девятиэтажная «хрущёвка» на окраине города была его домом с рождения, и в её расписании, казалось, застыло само время. Смены охранника в торговом центре выматывали, и единственным желанием было добраться до своей квартиры на восьмом этаже, скинуть ботинки и погрузиться в молчаливый покой...