Страшные Истории

Коля снова был не один. Это осознание накрыло его ледяной волной, когда за спиной, в кромешной темноте бального зала, чётко и ясно скрипнула половица. Не тихим скрипом стареющего дерева, а громким, влажным, будто на неё наступили. Он замер, прижавшись спиной к холодной, облупленной стене особняка Забродиных. В руке тяжело лежала профессиональная камера, в другой — мощный фонарь, луч которого дрожал, выхватывая из мрака клубы пыли, свисающие с потолка лохмотья некогда алых обоев да осколки разбитой люстры...

Олеся всегда считала, что её комната в старом студенческом общежитии — лучшая. Окно выходило не на шумную улицу, а в тихий, замкнутый двор-колодец, заросший буйным диким виноградом. Прямо напротив, в пяти метрах через эту зеленую чащу, было такое же окно. Окно соседки. Соседку звали Клавдия Семёновна. Олеся знала это от вахтёрши. Старая, слепая, живёт одна. Её окно всегда, в любую погоду и время суток, было затянуто плотными портьерами цвета выцветшего бархата — тёмно-синими, почти чёрными. Они никогда не раздвигались...

Андрей ненавидел этот лифт. Старая кабина с зеркальными стенками, в которых множилось его усталое отражение, двигалась с тоскливым металлическим гулом. Он знал каждый звук: скрип тросов, щелчок проезжаемых этажей, легкий толчок при остановке. Девятиэтажная «хрущёвка» на окраине города была его домом с рождения, и в её расписании, казалось, застыло само время. Смены охранника в торговом центре выматывали, и единственным желанием было добраться до своей квартиры на восьмом этаже, скинуть ботинки и погрузиться в молчаливый покой...

В свой последний рабочий день перед каникулами я нашла в ящике стола ключ. Не музейный, а маленький, алюминиевый, на красной нитке. К нему была привязана записка с моим почерком: «Не бойся повернуть. Ровно в полночь». Я замерла, перечитывая эти пять слов снова и снова. Это был мой почерк — тот самый, с забавным хвостиком у буквы «р». Но я точно не писала эту записку. Я вообще не помнила, чтобы у меня был такой ключ. Он лежал поверх папок с отчётами, холодный и лёгкий, будто вылитый из лунного света...

В «Зале ёлочных игрушек» был один странный экспонат — фигурка ангела с отбитым крылом. И каждый раз в пять вечера, когда солнце било в витраж, его тень на стене была… целой и огромной. Он стоял на отдельной, бархатной подушечке в углу витрины, среди россыпи сверкающих шаров и веселых стеклянных сосулек. Маленький, фарфоровый, не выше ладони. Ангелочек с печальным, детским личиком, в простой одежде, с опущенными глазами. Левое крыло у него было аккуратно отломано почти у самого основания и лежало рядом...

Старая гирлянда, которую мы каждый год вешали на большую ёлку, мигала в своём, особенном ритме. Длинная вспышка, две коротких, снова длинная… И однажды я поняла, что это азбука Морзе. Она была реликвией. Её привезли из какого-то закрывшегося Дома культуры — гирлянда советских времён, с двадцатью крупными пластиковыми «свечками», окрашенными в мягкие, пастельные цвета. Провод был оплетён тканью, вилка — тяжелая, советская. Когда мы впервые включили её, она замигала не привычным хаотичным бегом огоньков, а в этом странном, настойчивом порядке: длинный свет, два коротких, снова длинный… Пауза...

Все думали, что в том шаре — просто красивая пластмассовая снежинка. Но если смотреть на неё под определённым углом при закате, видно, что внутри — настоящий, сложнейший кристалл льда. И он никогда не таял. Стеклянный шар с водной суспензией и маленькой сценкой внутри — классический новогодний сувенир. У нас их в коллекции было штук двадцать. Но один, неприметный, без этикетки, стоял в самом углу витрины «Современные традиции». Внутри был нарисован простенький домик и ёлочка, а над ними падала снежинка — крупная, резная, как кружево...

На экскурсии для слабослышащих детей я впервые пожалела, что не выучила язык жестов. Группа пришла по предварительной записи — восемь ребят разного возраста с родителями и двумя сурдопереводчиками. Я готовилась, волновалась, хотела сделать их визит особенным. Но стоя перед ними и рассказывая о традициях, я чувствовала невидимую стену. Мои слова превращались в быстрые, красивые движения рук переводчиков, но теряли интонации, эмоциональные оттенки. Дети были вежливыми, смотрели то на меня, то на жесты, но искры живого интереса, той самой, что видела в глазах обычных малышей, я не ловила...

Окно в моей каморке-кладовке каждое утро покрывалось причудливыми узорами. Но вчера я разглядела в них не просто завитки, а чёткие слова: «Найди меня». Я протерла глаза, думая, что это игра света и остаточные следы сна. Комнатка, которую мне выделили под небольшой кабинет и место для перекуса, находилась в самом старом крыле музея. Окно было единственным, деревянным, с рассохшимися рамами. Каждую морозную ночь на нём расцветал ледяной сад — фантастические папоротники, звёздные россыпи, перистые облака...

Инвентаризация — скучнейшее занятие. Пока в коробке со «сломанными и ненужными» вещами я не нашла одну-единственную серебристую пуговицу в виде снежинки. Она была тёплой. Я сидела на полу в подсобке, окружённая коробками, и методично вычёркивала из списка утраченные или рассыпавшиеся экспонаты. Пыль щекотала нос. И вот, в картонной коробке с криво написанным маркером «Битые игрушки, пуговицы, проч. мелочь», под осколками стеклянного шара и сломанной ножкой картонного гнома, мои пальцы наткнулись на неё...

В музее никогда не ели. Это было строжайшим правилом. Поэтому когда в «Советском зале» запахло мандаринами, я решила, что схожу с ума. Запах был навязчивым, сладким, с той самой характерной цитрусовой горчинкой, которая ассоциируется исключительно с новогодними праздниками. Он витал в воздухе, явственный и густой, но его источник найти не удавалось. Я проверяла все углы, все сумки — ничего. Аркадий Петрович, которого я позвала на помощь, лишь глубоко вдохнул и задумчиво произнёс: — Пахнет… 1999-м годом...

На старом групповом фото у ёлки все улыбались, кроме одной девочки. И каждый раз, когда я проходила мимо, мне казалось, что она вот-вот заплачет. Фотография висела в «Советском зале», в простой деревянной рамке. Снимок был 1968 года, судя по подписи: «Новогодний утренник, детский сад «Солнышко». Два десятка ребятишек в нарядных платьицах и костюмчиках толпились вокруг высокой, пушистой ёлки, украшенной стеклянными шарами и ватными снежинками. Лица — восторженные, улыбки — до ушей. Все, кроме одной...