На экскурсии для слабослышащих детей я впервые пожалела, что не выучила язык жестов.
Группа пришла по предварительной записи — восемь ребят разного возраста с родителями и двумя сурдопереводчиками. Я готовилась, волновалась, хотела сделать их визит особенным. Но стоя перед ними и рассказывая о традициях, я чувствовала невидимую стену.
Мои слова превращались в быстрые, красивые движения рук переводчиков, но теряли интонации, эмоциональные оттенки. Дети были вежливыми, смотрели то на меня, то на жесты, но искры живого интереса, той самой, что видела в глазах обычных малышей, я не ловила.
До поры.
Когда мы подошли к витрине «Новогодний транспорт», где среди миниатюрных саней и коньков висел старинный бубенчик от тройки, я заметила самого младшего. Мальчик лет пяти, Ваня, не отрывал от него взгляда. Бубенчик был обычным — медным, потускневшим, с небольшим треснувшим язычком внутри. На табличке: «Бубенчик с почтовой тройки, XIX век. Использовался на первых городских новогодних гуляниях».
Я говорила о том, как звенели такие бубенчики, возвещая праздник, но, конечно, не могла позволить себе позвенеть им — экспонат был хрупким.
Ваня вдруг потянул маму за руку и указал пальчиком прямо на стекло. Его мама, молодая женщина с усталым, но светлым лицом, наклонилась к нему, и он что-то быстро «сказал» ей жестами. Она улыбнулась и перевела мне:
— Он спрашивает, можно ли ему посмотреть поближе? Он очень любит колокольчики.
— К сожалению, его нельзя доставать, — с сожалением ответила я. — Он очень старый.
Ваня выглядел разочарованным. Но он не отходил, продолжая смотреть. И вдруг его лицо преобразилось. Озарилось такой чистой, абсолютной радостью, что я замерла. Он засмеялся беззвучно, затопал ножками и, обернувшись к маме, радостно закричал — не жестами, а именно закричал, голосом, немного глуховатым, неотработанным, но абсолютно ясным:
— Слышу! Мама, слышу! Звенит!
Тишина в зале повисла густая и звенящая. Мама Вани остолбенела. Один из сурдопереводчиков опустил руки. Все дети смотрели на Ваню.
Я знала от сопровождающих — мальчик родился с глубокой нейросенсорной тугоухостью, не слышал практически ничего, даже с мощным слуховым аппаратом мир звуков был для него смутным и искаженным. А сейчас он кричал о звоне.
— Что… что ты слышишь, зайка? — прошептала мама, опускаясь перед ним на колени.
— Колокольчик! — Ваня тыкал пальцем в стекло, его глаза сияли. — Он звенит! Динь-динь-динь! Так красиво! Как… как снежинки звенят!
Аркадий Петрович, словно почуяв необычное, вышел из своего кабинета. Он увидел застывшую сцену, мальчика, тыкающего в витрину, и всё понял без слов.
Медленно, с торжественной серьезностью, он подошел к витрине, достал свой тяжелый ключ и открыл ее.
— Иногда, — сказал он тихо, так, что слышали только мы, стоящие рядом, — старые вещи помнят свое предназначение. Радовать детей. Всех без исключения.
Он бережно снял бубенчик с бархатной подушки и, не задумываясь, протянул его Ване.
— Подержи. Аккуратно.
Мальчик замер, будто ему вручили Грааль. Он взял медный шарик в свои маленькие ладошки, прижал к уху и закрыл глаза. На его лице было выражение такого блаженного сосредоточения, что у нескольких взрослых навернулись слезы. Он простоял так минуты три, абсолютно неподвижный, погруженный в свой мир. Потом он открыл глаза, сияющие, и осторожно вернул бубенчик.
— Спасибо, — сказал он четко, глядя прямо на Аркадия Петровича. — Он пел про зиму. Про быстрых лошадок.
После этого случая я стала наблюдать. Когда в музей приходили дети с нарушениями слуха (а таких визитов, после тихого сарафанного радио, стало больше), я как бы случайно подводила их к той витрине.
И почти каждый раз происходило чудо. Не громкое, не для всех. Тихое, личное. Ребенок замирал, его лицо менялось. Кто-то улыбался, кто-то прикладывал ладошку к стеклу, кто-то, как Ваня, потом говорил, что слышал звон.
Слух при этом не возвращался магически навсегда. Эффект длился несколько минут, от силы полчаса. Но это было нечто иное.
Как объяснила позже одна сурдолог, которая привела свою маленькую пациентку, это было «чистое акустическое воспоминание» или даже «звуковой образ». Мозг, никогда не знавший настоящего чистого звука, получал на миг его идеальный эталон. И это меняло всё.
Одна девочка, Катя, лет семи, после кохлеарной имплантации, слышала мир как набор странных, цифровых шумов. Она почти не говорила, замкнулась. Когда она прикоснулась к бубенчику (Аркадий Петрович теперь разрешал это особым посетителям под нашим присмотром), она сначала нахмурилась, а потом её лицо просветлело.
— Ровно, — прошептала она. Слово было её первым за месяц.
— Что ровно, котёнок? — спросила мама, едва дыша.
— Звук. Он не колючий. Он круглый. — И она попробовала изобразить его голосом: «Динь-о-о-онь…». Это была не просто имитация. Это была попытка передать высоту, тембр.
Её логопед, бывшая с ними, сказала позже, что это был переломный момент. Девочка поняла, к чему стремиться. У неё появился «звуковой ориентир».
Музей не превратился в клинику. Мы не давали обещаний. Но слава о «тихом чуде» разошлась. Приезжали дети и из других городов. Мы выделили особое, спокойное время для таких визитов. Я училась основам жестового языка, чтобы сказать: «Здравствуйте», «Добро пожаловать», «Этот колокольчик особенный».
Однажды, уже в конце зимы, к нам пришла мама того самого Вани. Она держала в руках аккуратный свёрток.
— Я связала это сама, — сказала она, протягивая мне шарф. Нежный, пушистый, цвета зимнего неба с вплетёнными серебристыми нитями, будто иней. — В знак благодарности. Не только от меня. От многих родителей из нашей группы.
Я взяла шарф, растерянно благодаря.
— Вы не понимаете, — сказала она, и её голос дрогнул. — После того дня Ваня… он поверил. Поверил, что мир не безмолвен. Он стал прислушиваться. Не ушами, а… всем существом. Он пробует говорить, копировать интонации. Он спрашивает: «Мама, а как смеётся снег? А как поёт чайник?». Он ищет звуки. Вы подарили ему не слух. Вы подарили ему чудо. А вера в чудо, — она вытерла ладонью глаза, — лечит лучше любых таблеток и аппаратов. Она будит душу.
Я проводила её, обернувшись новым шарфом. Он был невероятно тёплым. И в этот момент я осознала всю глубину и ответственность своей работы.
Я была не просто смотрительницей застывшей истории. Я была хранительницей врат в мир тихих, личных чудес. Моя задача — быть чуткой, заметить того, кому это чудо нужно, и мягко подвести к нему.
Я вернулась в зал и подошла к витрине. Бубенчик лежал на своём месте, немой и потускневший для большинства. Но теперь я знала, что в его медной глубине дремлет не звук, а сама возможность звука. Ключ к двери, которую многие считали навсегда запертой. И моя миссия, самая важная, — помогать этому ключу находить нужные замочные скважины. Потому что иногда один тихий, волшебный звон может проложить дорогу к целому миру, который ждал своего часа, чтобы быть услышанным.
Дорогие друзья, вы прочитали один из рассказов цикла «Музей новогодних тайн, или Работа у Деда Мороза».