На старом групповом фото у ёлки все улыбались, кроме одной девочки. И каждый раз, когда я проходила мимо, мне казалось, что она вот-вот заплачет.
Фотография висела в «Советском зале», в простой деревянной рамке. Снимок был 1968 года, судя по подписи: «Новогодний утренник, детский сад «Солнышко».
Два десятка ребятишек в нарядных платьицах и костюмчиках толпились вокруг высокой, пушистой ёлки, украшенной стеклянными шарами и ватными снежинками. Лица — восторженные, улыбки — до ушей.
Все, кроме одной.
Она стояла чуть в стороне, девочка лет шести, с двумя аккуратными косичками, перевязанными белыми бантами. На ней было красивое синее платье с кружевным воротничком. Но её маленькое личико было искажено таким тихим, сдержанным горем, что больно было смотреть. Губы поджаты, брови слегка сведены, а глаза… В них стояла непролитая слеза. Она смотрела не в объектив, а куда-то вниз, на свои руки, сжатые в кулачки.
Это выражение лица выбивалось из общего ликования. Оно цепляло. Каждый день, протирая пыль с витрин, я останавливалась перед этим фото и мысленно спрашивала: «Что случилось? Почему ты такая грустная в самый весёлый праздник?»
Аркадий Петрович, заметив мой интерес, только вздохнул:
— Это Лидочка. История грустная, но простая. В тот день, прямо перед утренником, она потеряла медальон. Крошечный, с фотографией её мамы, которая… ушла из жизни годом ранее. Для неё это была главная ценность. Праздник был испорчен. Воспитательница написала на обороте, чтобы не забыть.
Я перевернула рамку. На пожелтевшем картоне мелким почерком было выведено: «Лида Воронова. Потеряла медальон с фото матери. Очень плакала. 31.12.1968».
Сердце сжалось. Всё встало на свои места. Эта девочка не просто капризничала — она оплакивала последнюю, самую дорогую связь с матерью в день, который должен был быть волшебным. И её горе, застывшее на плёнке, длилось уже больше полувека.
А однажды утром я увидела на стекле витрины, прямо напротив её лица, настоящую слезинку.
Это была не плёнка, не грязь. Это была идеально круглая, маленькая капля воды, скатившаяся по стеклу и застывшая у нижней рамы. Я осторожно провела пальцем — она была холодной и мокрой. В помещении было сухо, конденсата на стёклах не было.
Это была слеза. Я в этом не сомневалась.
— Она всё ещё плачет, — прошептала я, и мурашки пробежали по спине. — После всех этих лет.
— Некоторые раны не затягиваются временем, — сказал за моей спиной Аркадий Петрович. — Они просто консервируются. Но боль… боль может оставаться живой. Особенно если её подпитывает память предметов.
«Память предметов». Эти слова навели меня на мысль. Если где-то и должен быть тот самый медальон, то в наших запасниках. Вещи часто сдавали в музей целыми коробками. Возможно, его нашли, но не поняли ценности.
Поиски заняли два дня. Я перерыла коробки с пометками «Бижутерия, советский период», «Личные вещи», «Находки». И наконец, в небольшой картонной шкатулке, среди пуговиц и старых значков, я нашла его.
Он был маленьким, овальным, из дешёвого позолоченного металла, уже потемневшего. На крышке — незамысловатый цветочек. Я нажала на крошечную застёжку. Медальон щёлкнул и открылся. На одной стороне было пусто, лишь потёршаяся бархатная подушечка. На другой — чёрно-белая фотография. Молодая, улыбающаяся женщина с тёплыми глазами. Она была очень похожа на грустную девочку с того снимка. Мама.
В тот момент, когда я коснулась потёртой поверхности фотографии подушечкой пальца, мир поплыл.
Не звуки, не образы — сначала запах. Резкий, но праздничный запах хвои, мандаринов и детского одеколона. Потом — гул голосов, смех, хрустальный перезвон.
Я стояла не в кладовой, а в ярко освещённом зале с высокими потолками. Вокруг бегали дети в нарядной одежде 60-х годов. Я видела её — маленькую Лиду. Она была не в кадре, а живая. Лицо её было бледным, она жалась в уголке, растерянно ощупывая своё платье, шею, кармашки. Она не плакала, но её глаза были огромными от ужаса и потери. Я почувствовала её панику, острую, как игла: «Где? Куда я его дела? Мамочка, прости…»
А потом я увидела, как она, протискиваясь к столу с угощениями за стаканчиком компота, случайно задела рукавом край скатерти. Из складок платья что-то блеснуло и, описав мелкую дугу, упало не на пол, а в стоявшую у ножки стола большую кадку с фикусом. Туда, в землю. Блеснуло и исчезло. Лида этого не заметила, её уже увлекла воспитательница ставить хоровод.
Видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Я сидела на полу в кладовой, крепко сжимая медальон в ладони. Сердце колотилось. Я знала.
Я знала, как он был потерян.
Медальон был в плохом состоянии — позолота местами слезла, металл потемнел и покрылся окисью. Но он был цел. Я сжала его в кулаке. Он был холодным, как земля, в которой пролежал много лет.
Теперь нужно было найти Лиду. Воронова Лидия. Через социальные сети и телефонные справочники я вышла на Лидию Петровну Воронову, 1962 года рождения. Она жила одна в небольшой квартире в старом районе, недалеко от скверика.
Когда я позвонила в её дверь, мне открыла хрупкая, седая женщина с усталым, но очень спокойным лицом. В её глазах не было той детской тоски, лишь глубокая, привычная печаль.
— Лидия Петровна? Я из музея истории Деда Мороза. Мне бы хотелось вернуть вам кое-что.
Она молча впустила меня. В квартире было чисто, скромно и очень тихо. Я не стала тянуть. Я протянула ей медальон.
— Мы его нашли. Думаю, он ваш.
Она взяла его не сразу. Сначала просто смотрела, будто не веря глазам. Потом её пальцы, тонкие, с выступающими суставами, медленно потянулись и подхватили его. Она поднесла его к глазам, щурясь. Потом нащупала застёжку, дрожа, открыла.
Увидев фотографию, она издала тихий, сдавленный звук, будто её ударили под дых. Все её тело затряслось.
Она прижала открытый медальон к губам и зарыдала. Не тихо, а навзрыд, по-детски, всхлипывая и захлёбываясь. Слёзы лились ручьями по её морщинистым щекам, смывая, казалось, не только грим возраста, но и всю накопленную за десятилетия боль.
— Мамочка… — единственное слово, которое она могла выговорить. — Я прости… я потеряла…
Я стояла, чувствуя, как и у меня наворачиваются слёзы. Это были слёзы облегчения. Она плакала не от горя теперь. Она плакала от того, что рана наконец-то нашла свою потерянную часть и могла начать заживать.
Когда рыдания утихли, она смотрела на фотографию, гладила её пальцем, и на её лице через слёзы пробивалась улыбка. Та самая, которой не было на фотографии 1968 года.
— Я думала, его навсегда потеряла, — прошептала она. — Всю жизнь мне снилось, что я ищу его в снегу… Спасибо. Вы не представляете, что вы для меня сделали.
На следующий день она пришла в музей. Не одна, а с небольшим пирогом, завёрнутым в полотенце. Она выглядела… помолодевшей. Плечи расправлены, глаза светятся. На ней было надето то самое синее платье?
Нет, конечно нет. Но на шее, на простой цепочке, висел отполированный до блеска медальон.
— Я хотела поблагодарить вас лично, — сказала она Аркадию Петровичу и мне. — И… посмотреть на то фото. Своими новыми глазами.
Мы подошли к витрине. Лидия Петровна смотрела на свою шестилетнюю, несчастную версию, и на её лице играла мягкая, понимающая улыбка.
— Бедная девочка, — сказала она. — Всё будет хорошо. Смотри, я тебе твоё сокровище вернула.
А потом она повернулась ко мне.
— А вы знаете, я сегодня утром в зеркале улыбнулась. И поймала себя на мысли, что улыбаюсь именно так, как мама на этой фотографии. Впервые.
Я не удержалась:
— Лидия Петровна, можно я вас сфотографирую? Здесь, у нашей музейной ёлки. Для нового архива. Чтобы было «после».
Она с готовностью кивнула. Встала рядом с высокой искусственной ёлкой, украшенной старинными игрушками. Я достала телефон. Она смотрела в объектив, одна рука непроизвольно касалась медальона на груди. И когда я сделала снимок, на её лице сияла та самая, долгожданная, детская улыбка. Без тени грусти. Улыбка полного, исцелённого сердца.
Позже, распечатав фото и сравнив его со старым, мы с Аркадием Петровичем молча смотрели на них рядом.
— Вот оно, — сказал директор. — Настоящее волшебство. Не машина времени, а возможность исправить одну маленькую, но очень важную деталь в прошлом. Не изменить его, а… завершить. Чтобы настоящее, наконец, могло улыбаться.
— А слеза на стекле? — спросила я.
— Она высохла, — улыбнулся Аркадий Петрович. — Больше не повторится. Гештальт закрыт.
И правда, с тех пор стекло витрины оставалось сухим. А на двух фотографиях в музее теперь были две улыбающиеся девочки по имени Лида: одна в 1968 году, которая наконец-то обрела покой, и одна — в наши дни, которая наконец-то его получила.
Дорогие друзья, вы прочитали седьмой рассказ цикла «Музей новогодних тайн, или Работа у Деда Мороза».