Инвентаризация — скучнейшее занятие. Пока в коробке со «сломанными и ненужными» вещами я не нашла одну-единственную серебристую пуговицу в виде снежинки. Она была тёплой.
Я сидела на полу в подсобке, окружённая коробками, и методично вычёркивала из списка утраченные или рассыпавшиеся экспонаты. Пыль щекотала нос. И вот, в картонной коробке с криво написанным маркером «Битые игрушки, пуговицы, проч. мелочь», под осколками стеклянного шара и сломанной ножкой картонного гнома, мои пальцы наткнулись на неё.
Пуговица. Непростая. Она была размером с двухрублёвую монету, литая, из какого-то лёгкого металла, покрытого потускневшим серебряным напылением. Форма — изящная шестиконечная снежинка с тончайшей, ажурной резьбой. Обратная сторона имела стандартную петельку для пришивания.
Но самое странное — она была тёплой. Не просто нехолодной от комнатной температуры, а именно тёплой, будто её только что сняли с одежды или кто-то долго держал в зажатой ладони.
Я перекатила её на ладони. Тепло было приятным, необъяснимым. Я поднесла её к щеке. Да, определённо — она излучала лёгкое, едва уловимое тепло, словно крошечная батарейка памяти.
— Нашла что-то? — раздался голос Аркадия Петровича из дверного проёма.
— Пуговицу. Она… тёплая.
Он подошёл, взял её у меня из ладони, повертел в своих старческих, но удивительно чутких пальцах. Его глаза сузились.
— А-а… Сердечное тепло. Редкий феномен. Это не просто пуговица. Это капсула нежности. От костюма Снегурочки. Того самого.
«Того самого» оказалось костюмом легендарной актрисы нашего городского драматического театра — Анны Витальевны Лазутиной.
Она играла Снегурочку на новогодних представлениях в городском саду без малого двадцать лет, с середины 60-х до середины 80-х. Для нескольких поколений детей города она и была воплощением волшебной внучки Деда Мороза — хрупкой, голосистой, с искрящимися глазами и лёгкой, воздушной походкой.
Её костюм, сшитый по индивидуальному заказу, был шедевром театральных мастеров: белый парчовый тулупчик, отороченный искусственным серебристым мехом, шапочка-кокошник, расшитая бисером и «снежинками» — такими же пуговицами. Анна Витальевна умерла довольно рано, от болезни, в начале 90-х. Её личные вещи, включая знаменитый костюм, должны были храниться у дочери.
— Но костюма у нас нет, — сказала я.
— Его и нет нигде, — вздохнул Аркадий Петрович. — Дочь, Елена Антоновна, женщина… очень деловая. После смерти матери она отказалась от всего «старого хлама», как она выразилась. Костюм, по слухам, она убрала на дальнюю полку в запасник того же театра, где он и истлевает. Забрала только одну куклу из своего детства. А эту пуговицу, видимо, оторвавшуюся когда-то, кто-то подобрал и в итоге принёс к нам. Она ищет свой дом. Вернее, свою хозяйку. Но не Анну. Её дочь Елену.
Елена Антоновна Лазутина, как выяснилось, была успешным управляющим крупным торговым центром. Женщина с железной репутацией, холодной рассудочностью и нулевой сентиментальностью. Найти её было нетрудно. Пригласить в музей — задачка посложнее.
Я действовала через официальное письмо от музея. Вежливое, сухое:
«Уважаемая Елена Антоновна, в ходе инвентаризации нами обнаружен предмет, предположительно относящийся к личным вещам вашей матери, народной артистки Анны Витальевны Лазутиной. Будем рады предоставить его вам для ознакомления в рамках частного показа».
Ответ пришёл через неделю. Согласие. Краткое, без энтузиазма: «В понедельник, в 18:00. У меня есть 20 минут».
Она пришла точь-в-точь в назначенное время.
Высокая, строгая женщина в идеально сидящем кашемировом пальто, с безупречной гладкой причёской и дорогой кожаной папкой в руках. Её лицо было красивым, но замёрзшим — ни одной лишней эмоции.
— Я Елена Лазутина. Вы нашли что-то принадлежавшее моей матери? — её голос был ровным, деловым.
Я пригласила её в кабинет Аркадия Петровича, где на зелёном сукне стола под лампой лежала только одна вещь — та самая серебристая снежинка.
— Мы нашли эту пуговицу. Судя по всему, она от того самого костюма Снегурочки, — начала я.
Елена Анновна бросила беглый взгляд на пуговицу. Её лицо не дрогнуло.
— Возможно. Я плохо помню детали. Если это всё, я могу забрать её. Хотя практической ценности она не представляет.
— Она тёплая, — вдруг сказала я, не в силах сдержаться. — Потрогайте.
Женщина посмотрела на меня с лёгким удивлением, смешанным с неодобрением — мол, какие ещё детские игры? Но из вежливости, или из любопытства, она протянула руку и взяла пуговицу.
И замерла.
Её пальцы сжали металлическую снежинку. И вдруг она вздрогнула, будто от удара током. Её ледяная маска пошла трещинами. Глаза расширились, в них мелькнуло что-то дикое, испуганное, детское.
— Что это?.. — прошептала она.
Я поняла, что она чувствует то же, что и я. Только сильнее. Ведь это тепло принадлежало её матери.
— Это память, Елена Антоновна. Не наша. Ваша.
Я осторожно накрыла её руку, сжимающую пуговицу, своей ладонью, как бы направляя. Она не сопротивлялась. Она закрыла глаза.
И я почти физически почувствовала, как волна образов хлынула на неё. Я лишь видела, как её строгие плечи опускаются, как с губ сходит привычная жёсткая складка. По её щеке скатилась первая, неловкая слеза, потом вторая.
— Мама… — вырвалось у неё, тихо, как стон. — Пахнет духами… «Белая сирень»… и морозом… с улицы…
Она говорила обрывками, погружённая в видение.
— Ты такая высокая… в этом тулупчике… мех щекочет щёку… Ты обнимаешь меня, говоришь: «Леночка, моя снежиночка»… А я плачу, потому что Дед Мороз конфету не дал… а ты смеёшься и достаёшь из рукава ещё одну… Тепло… так тепло от тебя…
Она стояла, сжав пуговицу в кулаке, прижатом к груди, и плакала. Не тихо, а глубоко, всхлипывая, содрогаясь всем телом. Плакала так, как, вероятно, не плакала с самых похорон. В эти минуты она не была успешной бизнес-леди. Она была девочкой Леной, которая потеряла маму и намертво заморозила боль где-то очень глубоко, чтобы выжить.
Прошло несколько минут. Она открыла глаза. Они были опухшими, красными, но невероятно чистыми. В них больше не было льда. Была боль, но и огромное облегчение.
— Я… я забыла, что она такая тёплая была, — прошептала она, глядя на пуговицу в своей ладони. — Я помнила только болезнь, больницу, тишину после. А это… это я вычеркнула. Потому что было слишком больно помнить, какое счастье потеряла.
Она вытерла лицо тыльной стороной ладони, не обращая внимания на размазанную тушь.
— Я заберу её, — сказала она уже твёрже. — И… и костюм. Я думаю, он должен быть здесь. У вас. Он заслуживает того, чтобы его видели. Чтобы его помнили. Как и она.
Мы проводили её до дверей. Она шла, всё ещё сжимая в руке пуговицу, но теперь её осанка была другой — не гордой и неприступной, а просто прямой, без защитного панциря.
На следующий год, в начале декабря, к нам в музей пришла посылка. Большая, аккуратная. Внутри, бережно упакованный в кислотную бумагу и окружённый слоями мягкой ткани, лежал тот самый костюм Снегурочки. Тулупчик, кокошник, варежки.
К нему было приложено письмо от Елены Антоновны.
«Спасибо за то, что вернули мне не пуговицу, а ощущение. Костюм нуждается в профессиональной реставрации. Пожалуйста, сделайте это. И пришейте, наконец, эту пуговицу на место. Пусть они будут вместе. Как и мы с ней теперь — в моей памяти. С наилучшими пожеланиями, Елена.
P.S. Иногда, по вечерам, я достаю эту снежинку. Она всё ещё тёплая».
Мы с профессиональной реставраторшей неделю возились с костюмом — чистили, укрепляли ткань, подшивали мех. И наконец, я взяла в руки иголку с ниткой и ту самую, теперь отполированную до блеска, серебристую снежинку. Я нашла на тулупчике едва заметное место, где не хватало одной пуговицы, и пришила её.
В тот момент, когда я затянула последний узелок и отрезала нить, по костюму будто пробежал лёгкий, невидимый импульс. Он перестал быть просто старым театральным реквизитом. Он стал целым. Завершённым.
Теперь он занимает почётное место в нашем музее, в специальной стеклянной витрине с мягкой подсветкой. И каждый, кто подходит к нему, замечает не только красоту работы, но и одну особенность: одна из снежинок-пуговиц на рукаве сияет чуть ярче остальных и, если прикоснуться к стеклу прямо напротив неё (хотя этого, конечно, делать не разрешается), кажется, что чувствуешь слабое, тёплое, живое биение. Как будто маленькое, любящее сердце, зашитое в память, наконец обрело покой. И согревает теперь не одну замёрзшую душу, а всех, кто верит, что тепло любви не уходит бесследно. Оно находит способ вернуться. Хотя бы в виде крошечной серебристой снежинки, пришитой к давно забытому тулупчику.
Дорогие друзья, вы прочитали один из рассказов цикла «Музей новогодних тайн, или Работа у Деда Мороза».