Олеся намазывала детский крем на красные щеки Мити, когда увидела в окно желтое такси. Машина остановилась у подъезда, и из нее начала выбираться знакомая фигура в бежевом пальто. Руки Олеси замерли. Тюбик с кремом выскользнул и упал на пол. Митя, лежавший на пеленальном столике, недовольно заворочался и захныкал.
— Тише, маленький, тише, — прошептала молодая мать, но голос ее дрожал.
Свекровь, Нина Сергеевна, всегда появлялась именно так — когда у Олеси заканчивались силы. Маленькому Мите исполнилось всего полгода, зубы резались мучительно, с температурой и бессонными ночами. Олеся не спала толком уже трое суток, ходила по двухкомнатной квартире бледная, с темными кругами под глазами, в растянутой домашней футболке. Она знала, что именно этот вид сейчас станет первой мишенью для критики.
Звонок в дверь прозвучал слишком резко. Олеся вздрогнула. Митя, который только-только задремал в кроватке, завозился и снова захныкал.
— Господи, ну почему... — она поправила одеяло и пошла открывать.
На пороге стояла Нина Сергеевна. Как всегда, безупречная. Укладка волосок к волоску, пальто нараспашку, в руках — два объемных пакета. Она пахла Chanel N°5 — резко, густо, по-московски дорого. Взгляд цепкий, сканирующий, сразу же скользнул по немытому полу в прихожей (Олеся просто не успела протереть после прогулки с коляской), по уставшему лицу невестки и остановился где-то в районе потолка, выражая немое страдание.
— Здравствуй, Олеся, — голос свекрови звучал ровно, с той самой интонацией, которую используют учителя начальных классов, разговаривая с нерадивыми учениками. — Я смотрю, ты совсем себя запустила. Андрей говорил, что Митенька плохо спит, но это же не повод превращаться в тень.
— Здравствуйте, Нина Сергеевна. Проходите, — Олеся посторонилась, пропуская женщину. — Чай будете? Я суп сварила, куриный.
— Суп? — свекровь поморщилась, снимая сапоги. — Надеюсь, не из магазинной курицы? Там же одни антибиотики. Я Андрюше всегда только домашнюю покупала на рынке. Впрочем, ладно. Я не голодна. Я к внуку пришла. Где мой золотой мальчик?
— Он только уснул, — быстро сказала Олеся, преграждая путь в комнату. — Пожалуйста, не будите его. Мы всю ночь не спали.
Нина Сергеевна замерла, сжав губы. В ее глазах мелькнуло раздражение, которое она тут же скрыла за маской оскорбленной добродетели.
— Я что, враг своему внуку? Я просто посмотрю. Тихонько.
Она прошла на кухню, громко шурша пакетами. Олеся поплелась следом, чувствуя, как внутри нарастает тугой ком напряжения. Отношения у них не задались с самого начала. Нина Сергеевна воспитывала Андрея одна. Она вложила в него все: деньги, силы, нерастраченную любовь, свои амбиции. Андрей был ее проектом, ее гордостью, ее собственностью. И когда появилась Олеся — простая, но с характером, имеющая свое мнение, — Нина восприняла это как личное оскорбление.
— Вот, я тут гостинцев принесла, — свекровь начала выкладывать на стол продукты. — Колбаса сырокопченая, Андрей такую любит. Сыр. Конфеты. А это тебе, — она достала банку какого-то дешевого крема. — От морщин. А то смотреть на тебя больно, девочка моя. В двадцать семь выглядишь на все тридцать пять.
— Спасибо, — сухо ответила Олеся, убирая продукты в холодильник. Ей хотелось швырнуть этот крем в мусорное ведро, но она сдержалась. Ради Андрея. Он всегда просил: «Олесь, ну потерпи. У мамы сложный характер, но она желает нам добра».
— Ты слишком нервная, — продолжала вещать Нина, усаживаясь на стул и оглядывая кухню. — Это все от неправильного питания и режима. Я вот Андрея растила в девяностые, ничего не было, а он у меня никогда не болел. А вы сейчас... Подгузники, блендеры, мультиварки. Лентяйки, одним словом.
Олеся молча наливала чай. Руки у нее слегка дрожали. Она знала эту тактику: мелкие уколы, которые, накапливаясь, доводят до истерики. Нина Сергеевна была мастером этого жанра.
— Я отойду на минуту, — сказала Олеся, ставя чашку перед свекровью. — Нужно белье в стирку закинуть, пока Митя спит.
— Иди, иди, хозяюшка, — усмехнулась Нина.
Как только невестка скрылась в ванной, выражение лица Нины Сергеевны изменилось. Скука исчезла, появился хищный интерес. Она прислушалась. Из комнаты донесся тихий кряхтящий звук — Митя проснулся. Но плача не было, ребенок просто возился.
Нина встала и на цыпочках прошла к детской кроватке, которая стояла у стены в единственной спальне. Малыш лежал и рассматривал мобиль с крутящимися зверушками. Увидев бабушку, он беззубо улыбнулся и загулил.
— Мой ты сладкий, — проворковала Нина, склоняясь над кроваткой. — Совсем мать тебя заморила. Бледненький какой. Ничего, бабушка пришла, бабушка знает, что тебе нужно.
Она полезла в карман своего кардигана. Там лежала заготовка. Не просто угощение, а символ. Символ того, что правила Олеси в этом доме ничего не значат. Олеся была помешана на правильном питании: никакого сахара до трех лет, только овощные пюре, все по часам. Нина считала это блажью. «Мы росли на манке и сахаре, и ничего, людьми стали», — любила повторять она.
В руке Нины Сергеевны шуршала упаковка шоколадного батончика. Сникерс. Орехи, карамель, нуга и толстый слой молочного шоколада. Смертельная доза сахара и аллергенов для шестимесячного ребенка, у которого еще даже желудок толком не сформировался для такой пищи. Но для Нины это был не яд. Это был акт утверждения власти.
— Сейчас, мой хороший, сейчас мы попробуем вкусненького, — шептала она, разрывая обертку. Запах арахиса и шоколада поплыл по комнате, смешиваясь с запахом детской присыпки.
Она отломила небольшой кусочек. Липкий, тягучий. Митя, не понимая, что происходит, тянул ручки к яркому фантику.
В этот момент в дверях появилась Олеся. Она услышала, как свекровь разговаривает с ребенком, и поспешила в комнату, боясь, что та решит взять его на руки — у Нины болела спина, и она могла просто не удержать вертлявого малыша.
То, что увидела Олеся, заставило ее кровь застыть в жилах, а потом мгновенно вскипеть. Свекровь, с умильной улыбкой, подносила кусок шоколадного батончика с орехами к губам младенца.
— Давай, открой ротик, ам... — приговаривала Нина.
Олеся не помнила, как преодолела расстояние от двери до кроватки. Это был прыжок львицы, защищающей детеныша. Страх, что ребенок сейчас подавится орехом или получит анафилактический шок, отключил все социальные тормоза.
Она схватила руку свекрови. Жестко. Сильно. Рывком отдернула ее от лица сына. Шоколад выпал из пальцев Нины и шлепнулся на белоснежную простыню.
— Отойдите от него! Немедленно! — выкрикнула Олеся, задыхаясь от ярости. Голос ее сорвался на крик, от которого Митя вздрогнул и, набрав полные легкие воздуха, залился громким, испуганным плачем.
Нина Сергеевна отшатнулась, прижимая руку к груди. На ее лице сменилось несколько выражений: испуг, удивление, а затем — торжество. Она добилась своего. Олеся сорвалась.
— Ты... ты схватила меня! — ахнула свекровь, глядя на свое запястье, где медленно наливались красным следы от пальцев Олеси. — Ты с ума сошла? Я просто хотела угостить внука!
— Вы в своем уме?! — кричала Олеся, хватая плачущего Митю на руки и прижимая к себе. — Ему полгода! Там орехи! Он мог подавиться! У него может быть аллергия! Вы чем думали?!
— Не смей на меня кричать! — Нина Сергеевна мгновенно перешла в наступление. Голос ее стал резким, пронзительным. — Я двоих детей вырастила! Никто не умер от капли шоколада! Ты моришь ребенка голодом, он на еду кидается! Я хотела его порадовать, а ты... Ты больная! Истеричка!
— Уходите, — тихо, но страшно сказала Олеся. Ее трясло. — Уходите. Сейчас же.
— Что? — Нина картинно схватилась за сердце. — Ты выгоняешь мать своего мужа? Из дома, который купил мой сын?
— Это наша квартира, мы платим ипотеку вместе! Уходите, или я вызову полицию! Вы пытались накормить младенца орехами!
Нина Сергеевна сжала губы, бросила уничтожающий взгляд на невестку, затем на ревущего внука.
— Ты пожалеешь, — прошипела она. — Андрей узнает, какая ты на самом деле. Психопатка. Напала на пожилую женщину...
Она развернулась и, громко топая, вышла из комнаты. Через минуту хлопнула входная дверь.
В квартире повисла напряженная тишина, нарушаемая только всхлипываниями Мити. Олеся опустилась на диван возле кроватки, укачивая сына. Слезы катились по ее щекам. Она понимала: это конец. Теперь начнется война. Нина не простит. Она перевернет все с ног на голову.
Олеся посмотрела на пятно шоколада на простыне. Коричневый след, как клеймо. Она дрожащими руками достала телефон, хотела позвонить Андрею, объяснить все первой. Но палец замер над кнопкой вызова. Что она скажет? «Твоя мама пыталась дать Мите сникерс, а я ее выгнала»? Это звучало глупо. Андрей сейчас на совещании, у них сдача проекта.
Пока она колебалась, телефон Андрея уже разрывался.
Нина Сергеевна стояла в подъезде на первом этаже, прислонившись к батарее. Она не ушла далеко. Дрожащими руками достала из сумочки зеркальце, поправила макияж, растерла пальцем тушь под глазами, чтобы создать эффект потекшей косметики. Она набрала номер сына, и как только он ответил, разрыдалась в трубку. Искренне, навзрыд. Она умела плакать по команде, но сейчас ей даже не пришлось притворяться — обида действительно душила ее. Как эта пигалица посмела к ней прикоснуться?
— Мам? Мама, что случилось? — голос Андрея был встревоженным. — Почему ты плачешь?
— Андрюша... сынок... — Нина часто дышала, изображая приступ. — Забери меня... Я не могу... Она... Она набросилась на меня!
— Кто? Кто набросился?!
— Олеся! Твоя жена! — выкрикнула Нина и снова зашлась в плаче. — Я пришла проведать внука, принесла гостинцев... А она набросилась на меня, как зверь! Схватила за руки, толкала, вышвырнула за дверь! Сказала, чтобы ноги моей там не было! Андрюша, у меня рука синяя... Сердце колет... За что она так со мной? Я же просто хотела порадовать внука...
На том конце повисла пауза. Тяжелая, мрачная.
— Я сейчас приеду, — голос Андрея стал жестким. — Жди у подъезда. Никуда не уходи.
Нина нажала отбой и вытерла слезы. Победа. Теперь он увидит. Теперь он поймет, что мама была права. Эту деревенщину нужно ставить на место. Или менять.
Через час черный седан Андрея резко затормозил у подъезда. Он выскочил из машины, даже не закрыв дверь, и подбежал к матери. Нина сидела на лавочке, сжавшись в комок. Вид у нее был действительно жалкий: тушь потекла, рука демонстративно прижата к груди.
— Мама! — он обнял ее. — Покажи руку.
Нина протянула запястье. Там действительно начинал проступать синяк — кожа у нее была чувствительная, а хватка у Олеси, перепуганной за жизнь ребенка, оказалась железной.
— Господи... — Андрей сжал кулаки. Его лицо стало серым от гнева. Он любил жену, но поднять руку на мать? На его мать, которая всю жизнь положила ради него? Это не укладывалось в голове. Это было табу.
— Пойдем в машину, я отвезу тебя в травмпункт, — сказал он.
— Нет, — Нина покачала головой. — Сначала разберись с ней. Я не хочу, чтобы она находилась рядом с моим внуком в таком состоянии. Она неадекватна, Андрюша. Она опасна.
— Пойдем, — Андрей решительно направился к домофону. Нина засеменила следом, пряча довольную усмешку в воротник пальто.
Олеся слышала, как открывается замок. Она не успела даже переодеться, так и ходила с Митей на руках, успокаивая его. Ребенок только-только затих, пригревшись у нее на плече.
Андрей вошел в квартиру как ураган. За ним, опустив глаза в пол, вошла Нина.
— Андрей? — Олеся вышла в прихожую, прижимая палец к губам. — Тише, он только уснул...
— Тише?! — рявкнул Андрей так, что стены, казалось, содрогнулись. Митя тут же проснулся и снова заплакал. — Ты просишь меня быть тише после того, что сделала?
Олеся растерянно переводила взгляд с мужа на свекровь.
— О чем ты? Что я сделала?
— Не притворяйся! — Андрей шагнул к ней, и Олеся инстинктивно отступила назад. Она никогда не видела мужа таким. В его глазах было не просто раздражение, а настоящий гнев. — Мама мне все рассказала. Ты схватила ее? Ты выгнала ее из дома?
— Я... — Олеся попыталась объяснить, но слова застревали в горле. — Андрей, послушай... Она пыталась дать Мите сникерс! Шоколад с орехами! Я просто остановила ее руку!
— Сникерс? — Андрей на секунду замер, но тут вступила Нина.
— Ложь! — крикнула она из-за спины сына. — Наглая, гнусная ложь! Какой сникерс, Андрюша? Я принесла ему резиновую игрушку! Я просто наклонилась поправить одеяло! Она придумала это, чтобы оправдать свою агрессию! Посмотри на мою руку! Посмотри!
Нина сунула свое запястье под нос Олесе.
— Вот! Видишь? Это твоя работа!
— Андрей, она врет! — Олеся почувствовала, как отчаяние накрывает ее волной. — Она развернула шоколад, она уже подносила его ко рту! Там, в кроватке, на простыне осталось пятно!
— Пятно? — усмехнулась Нина. — Ты сама, небось, и намазала, пока мы ехали. Ты же хитрая.
Андрей посмотрел на жену тяжелым взглядом.
— Олеся, собирай вещи.
— Что? — прошептала она.
— Собирай вещи и поезжай к родителям. Хотя бы на пару дней. Мне нужно время подумать. Ты схватила мою мать. Это... это слишком.
— Но я не била ее! Я защищала сына! — слезы брызнули из глаз Олеси. — Андрей, ты веришь ей, а не мне? Ты же знаешь меня! Разве я могу напасть на человека просто так?
— Я вижу факты, — отрезал Андрей. — У мамы синяк. Ты в истерике. Мама говорит про игрушку, ты несешь бред про какой-то сникерс. Зачем ей давать младенцу шоколад? Она что, из ума выжила? Она меня вырастила, Олеся!
— Вот именно! — поддакнула Нина. — Я вырастила здорового мужчину, а ты из внука делаешь тепличный овощ и кидаешься на людей!
Олеся смотрела на мужа, и в этот момент что-то внутри нее оборвалось. Любовь, доверие, надежда — все это треснуло, как тонкий лед. Он не верит. Он даже не пытается разобраться. Он слепо верит мамочке.
Но потом она вспомнила. Видеоняня. Та самая, которую Андрей подарил им на рождение Мити.
— Хорошо, — голос Олеси вдруг стал твердым и холодным. Она выпрямилась, поправила ребенка на руках. — Я уйду. Но сначала ты увидишь правду.
— Какую еще правду? — устало спросил Андрей.
— Идем в комнату.
Олеся развернулась и пошла в спальню. Андрей, помедлив, пошел за ней. Нина Сергеевна, почуяв неладное, осталась стоять в дверях, нервно теребя пуговицу на пальто.
В спальне было так же, как и час назад. Кроватка, мобиль, пятно шоколада на простыне.
— Вот, — указала Олеся на пятно. — Это шоколад.
— Я же сказала, ты сама его намазала! — крикнула из коридора Нина.
— Андрей, — Олеся посмотрела мужу прямо в глаза. — Помнишь, что ты подарил нам на рождение Мити? То, что мы установили, чтобы я могла готовить на кухне и видеть малыша?
Андрей нахмурился.
— Радионяня? С камерой?
— Видеоняня, — поправила Олеся. — Она пишет все. На карту памяти. И на облако. Она работает по датчику движения.
В коридоре что-то упало. Кажется, зонтик выпал из рук Нины Сергеевны.
Олеся подошла к комоду, где стоял небольшой белый прибор с объективом, направленным прямо на кроватку. Маленький красный огонек мигал, подтверждая запись.
— Я даже не подумала о ней в той суматохе, — призналась Олеся. — Но она все видела.
Она взяла свой смартфон, открыла приложение и нажала на архив записей. Андрей подошел ближе, заглядывая в экран.
— Вот, — Олеся ткнула пальцем в файл, записанный час назад.
На экране, в отличном HD-качестве, развернулась драма. Вот Нина входит в комнату. Вот она оглядывается на дверь, проверяя, не идет ли невестка. Лицо ее — не доброе, бабушкино, а хитрое, злорадное. Вот она достает батончик. Отчетливо видно обертку. Сникерс. Вот она разрывает его, отламывает кусок. Митя тянет ручки.
— Давай, назло мамке съедим, — отчетливо прозвучал голос Нины из динамика телефона.
Андрей застыл. Он смотрел на экран, не моргая.
Дальше все произошло быстро. Вбегает Олеся. Нина подносит шоколад к лицу ребенка. Олеся хватает ее за руку. Шоколад падает.
— Отойдите от него! Немедленно!
Никаких ударов. Только захват руки, чтобы предотвратить кормление. И потом — спектакль Нины. То, как она схватилась за сердце, как начала угрожать.
Видео закончилось. В комнате повисла тишина, гораздо более страшная, чем крики до этого.
Андрей медленно поднял голову. Лицо его было белым. Он обернулся к двери. Нина Сергеевна стояла там, прислонившись к косяку. Она понимала, что проиграла, но сдаваться не собиралась.
— Это... это монтаж! — выпалила она. — Сейчас нейросети что угодно нарисуют! Она специально спровоцировала, чтобы выставить меня монстром! Она знала про камеру и подстроила все!
Андрей смотрел на мать так, словно видел ее впервые. Словно с его глаз спала пелена, которую она ткала тридцать лет. Он вспомнил все: как она критиковала его девушек, как "случайно" выбрасывала вещи Олеси, как манипулировала его чувством вины. Все это сложилось в единую картину.
Но сейчас ему нужно было время. Время осознать. Время понять, что его мать, которую он любил всю жизнь, способна на такое.
— Монтаж? — тихо переспросил Андрей. — Мама, ты серьезно? Ты стояла над моим сыном с ореховым батончиком и говорила "назло мамке"?
— Я шутила! — голос Нины дрогнул. — Я просто играла! А она мне руку вывернула! Андрюша, у меня давление! Мне плохо!
Она начала опускаться вдоль стены, привычно хватаясь за сердце. Но Андрей не двинулся с места.
— Хватит, мама, — сказал он. В его голосе не было ни жалости, ни гнева. Только безмерная усталость и разочарование. — Вставай. Спектакль окончен.
Нина замерла. Поняла, что этот номер больше не работает. Она медленно выпрямилась, одернула пальто. Ее лицо изменилось — оно стало жестким, злым.
— Значит, ты выбираешь ее? — спросила она, кивнув на Олесю. — Эту...
— Я выбираю свою семью, — перебил ее Андрей. — Свою жену и своего сына. А ты... Ты чуть не убила моего ребенка ради своего эго.
— Убила? Не смеши меня! — фыркнула Нина. — Подумаешь, орешек. Вы просто неблагодарные. Я для вас все, а вы...
— Уходи, — Андрей указал на дверь. — И ключи оставь на тумбочке.
— Что? — глаза Нины расширились.
— Уходи. Больше ты сюда не придешь. Пока я сам не позволю. А я... я не знаю, когда это будет.
— Ты выгоняешь мать? — снова начала она, но уже без прежнего запала.
— Да, — твердо сказал Андрей. — Я выгоняю человека, который врет мне и подвергает опасности моего сына. Уходи.
Нина Сергеевна посмотрела на сына, потом на Олесю, которая все еще прижимала к себе притихшего Митю. В глазах невестки не было торжества, только боль и облегчение.
Свекровь молча достала связку ключей из кармана, швырнула их на пол. Звон металла о ламинат прозвучал как финальный гонг. Она развернулась и вышла. На этот раз дверь хлопнула тихо, почти неслышно.
Андрей стоял посреди комнаты, глядя на пустой дверной проем. Его плечи опустились. Он выглядел постаревшим.
Олеся подошла к нему и осторожно коснулась его плеча.
— Андрей...
Он повернулся к ней и порывисто обнял, уткнувшись лицом в ее волосы.
— Прости меня, — глухо прошептал он. — Прости, родная. Я идиот. Я такой идиот.
— Ты просто любишь свою маму, — тихо сказала Олеся, гладя его по спине. — Это нормально.
— Нет, это ненормально. Любить — это одно. А позволять себя использовать и быть слепым — это другое. Я обещаю, такого больше не повторится. Никогда.
Митя завозился между ними, требуя внимания. Андрей отстранился, посмотрел на сына, на его заплаканное личико, и осторожно поцеловал его в макушку.
— Как он? Не испугался?
— Испугался, конечно. Мы все испугались.
Андрей поднял с пола ключи, которые бросила мать, повертел их в руках и положил в карман.
— Знаешь... — он посмотрел на видеоняню, чей красный огонек продолжал мигать. — Давай купим еще одну. На кухню.
Олеся слабо улыбнулась впервые за этот вечер.
— Думаю, теперь в этом нет необходимости. Мы справимся сами. Без "помощи".
Вечер опустился на город. За окном зажглись фонари, подсвечивая мокрый асфальт. В квартире было тихо. Андрей сам поменял постельное белье в кроватке Мити, выбросив простынь с пятном шоколада. Они сидели на кухне, пили горячий чай и молчали. Говорить было не о чем — все уже было сказано.
Но Олеся знала: это только начало. Впереди будут разговоры, объяснения, возможно — попытки Нины вернуться, манипуляции через родственников. Трещина в отношениях Андрея и его матери — это травма, которая будет болеть. И путь восстановления доверия между супругами после того, как он в нее не поверил, тоже будет непростым.
Но сейчас, в этот момент, в их маленьком мире снова наступило хрупкое перемирие. Настоящее, без фальшивых улыбок и шоколадок с двойным дном.
А телефон Нины Сергеевны, который, несомненно, сейчас рассылал жалобы всем родственникам, был у обоих в черном списке.
Спасибо за прочтение👍