Часть 1. Изумрудный отблеск в прихожей
Тяжёлая входная дверь захлопнулась с глухим, дорогим звуком, отрезая уличный шум и суету города. Галина прислонилась спиной к прохладному металлу, прикрыв глаза. В руках она сжимала объёмные пакеты из плотной бумаги, ручки которых приятно оттягивали запястья. Запах дорогого парфюма, смешанный с ароматом новой ткани, кружил голову. Это был запах успеха, запах её личной победы. Бронзовая скульптура «Пробуждение», над которой она работала последние полгода, наконец-то обрела владельца, а сама Галина — внушительный гонорар, позволивший ей впервые за долгое время почувствовать себя не просто ремесленником, а творцом, достойным вознаграждения.
Она скинула туфли и прошла по паркету босиком, наслаждаясь тишиной. Но тишина была обманчивой. Из глубины квартиры, подобно гулу высоковольтных проводов, доносилось напряжение.
— Явилась? — голос Альберта прозвучал, как скрежет металла по стеклу.
Он стоял в дверном проёме гостиной, скрестив руки на груди. Его лицо, обычно выражавшее лишь деловую озабоченность бригадира сварщиков, сейчас исказила гримаса недовольства. Альберт был крупным мужчиной с тяжёлым взглядом, привыкшим, что искры летят только от его сварочного аппарата, а дома всё должно быть тихо и гладко.
— Привет, Алик, — улыбнулась Галина, решив не замечать его тона. Она поставила пакеты на пуфик. — Ты не представляешь, какой сегодня день! Галерея перевела деньги, и я решила…
— Что ты решила? — перебил он, шагнув к ней. Его взгляд упал на брендовые логотипы пакетов. — Ты что, в магазин ходила?
— Да, — Галина достала из пакета платье изумрудного цвета. Ткань струилась в её руках, словно жидкий малахит. — Мы же сегодня идём к твоей маме. Я хотела выглядеть достойно. Смотри, какой шёлк, это же просто чудо!
Альберт побагровел. Его шея налилась кровью, вены вздулись.
— Шёлк? — процедил он сквозь зубы. — Ты купила тряпки?
— Название: — Думал, что деньги для матери, а ты их уже потратила?! Отнеси покупки обратно в магазин! — потребовал супруг, повышая голос до крика. — Я же русским языком говорил: мне нужны деньги! Мать звонила, ей на даче нужно перекрывать крышу, я обещал ей пятнадцать условных листов!
— Альберт, — Галина перестала улыбаться, аккуратно складывая платье обратно. — Это мой гонорар. Моя работа. Твоя мама просит деньги каждый месяц, а ты работаешь бригадиром. Неужели ты не можешь сам оплатить ремонт крыши своей матери?
— Не смей считать мои деньги! — рявкнул он, подходя вплотную. От него пахло несвежим табаком и железом. — У нас семья, бюджет общий. А ты транжиришь всё на шмотки, пока мать там, может быть, под дождём мокнет! Бери всё это барахло и немедленно неси обратно! Сдавай, возвращай деньги и клади мне на стол. Срок — час.
— Я не буду ничего возвращать, — твёрдо сказала Галина. Внутри неё что-то дрогнуло, но не от страха, а от внезапного холодного прозрения. Она смотрела на мужа и видела не спутника жизни, а жадного, мелочного чужака.
— Ах, не будешь? — Альберт ухмыльнулся, и в этой ухмылке сквозило презрение. — Ты, скульпторша недоделанная, возомнила о себе? Да кому нужны твои истуканы? Ты живёшь в моей квартире, ешь мой хлеб!
— Это квартира моих родителей, Альберт, — тихо напомнила она.
Но он уже не слушал. Ярость застилала ему глаза. Он рывком выхватил изумрудное платье из её рук. Тонкая ткань жалобно затрещала.
— Раз так — не доставайся же ты никому! — с этими словами он с силой дёрнул шёлк в разные стороны. Раздался отвратительный звук рвущейся материи, похожий на крик раненой птицы. Платье, которое ещё минуту назад было символом её успеха, превратилось в две бесполезные тряпки.
В этот момент время для Галины остановилось. Она смотрела на лоскуты в его грубых, мозолистых руках и чувствовала, как внутри обрывается последняя нить. Любовь, или то, что она принимала за неё — привычка, терпение, надежда — всё это исчезло, испарилось, оставив после себя ледяную пустыню. А в центре этой пустыни рождался ураган.
Альберт бросил обрывки ей в лицо и самодовольно хмыкнул, ожидая слёз, истерики, покорности.
Вместо этого он увидел лишь сузившиеся зрачки жены.
— Ты порвал моё платье, — произнесла она голосом, в котором не было ничего человеческого, только холод гранита.
— И ещё порву, если будешь перечить! — он замахнулся, чтобы схватить её за плечо, но его рука повисла в воздухе.
Галина, чьи руки годами месили глину и высекали формы из камня, обладала силой, о которой Альберт забыл. Она перехватила его запястье и резко вывернула. Но это было лишь начало. Её ладонь с размаху встретилась с его щекой. Звонкая пощёчина эхом разнеслась по прихожей, оставив на лице мужа пунцовый отпечаток.
Альберт опешил. Он замер, хватая ртом воздух, не веря произошедшему.
— Ты… ты ударила меня? — просипел он.
В ответ Галина, движимая расчётливой злостью, сделала шаг вперёд и нанесла короткий, прямой удар кулаком прямо ему в нос. Хруст хряща прозвучал громче, чем разрыв платья.
Часть 2. Территория кухонного кафеля
Альберт взвыл, схватившись за лицо, и попятился назад, вглубь коридора, оставляя капли крови на паркете. Он не ожидал такого отпора. В его картине мира женщина должна была плакать и просить прощения. Боль отрезвила его и одновременно ввела в ступор.
— Ты сумасшедшая! — заорал он, отступая на кухню, надеясь найти там лёд или воду, а может, и что-то, чем можно пригрозить обезумевшей жене.
Галина шла за ним. Её походка была спокойной, пугающе размеренной. Она не кричала, не ругалась. Её молчание было страшнее любых проклятий. Она зашла на кухню следом.
Альберт прижался спиной к холодильнику, размазывая кровь по лицу. Увидев её решимость, он попытался перейти в контратаку.
— Я тебя сейчас в порошок сотру! — взревел он, бросаясь на неё с кулаками, пытаясь использовать своё преимущество в весе.
Галина не сдвинулась с места. Она лишь слегка уклонилась в сторону, и туша мужа пролетела мимо, ударившись плечом о шкаф. На плите стояла тяжёлая чугунная сковорода — наследство бабушки, вещь, которую Альберт всегда ненавидел за её вид. Рука Галины сомкнулась на рукоятке.
Когда Альберт развернулся, чтобы нанести удар, чугун со звоном встретился с его лбом. Удар был не сильным, но достаточным, чтобы в глазах у «сварщика» потемнело, и на брови мгновенно начала наливаться синяком рассечёная кожа.
— Ай! — он схватился за голову, теряя ориентацию.
Галина, не теряя ни секунды, и с холодным расчётом нанесла точный удар коленом в пах. Это было движение, отточенное не в спортзале, а продиктованное инстинктом хищника, защищающего свою территорию.
Альберт издал звук, который сложно назвать человеческим. Он засипел, как проколотая шина большегруза, медленно оседая на плиточный пол. Его глаза вылезли из орбит, рот открывался и закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег, но воздуха не хватало.
— Платье стоило сорок тысяч, — ледяным тоном произнесла Галина, нависая над скрученным в позу эмбриона мужем. — Ты уничтожил мою собственность. Теперь ты познаешь, что такое уничтожение.
Она наклонилась и, увидев, что он пытается схватить её за лодыжку своей грязной рукой, с силой наступила ему на пальцы каблуком туфли, которую так и не сняла.
— А-а-а-а! — взвыл Альберт, отдёргивая руку.
— Вставай, — скомандовала она. — Мы опаздываем к твоей маме.
— К какой маме?! Ты меня убила! — простонал он, катаясь по полу. На его штанине, там, где ткань натянулась от падения, виднелась прореха — он зацепился за ручку нижнего шкафа, и его одежда тоже пострадала. Разорванная одежда теперь была у обоих.
— Вставай, я сказала! — Галина схватила его за воротник рубашки, который тут же затрещал по швам, и рывком, невероятным для её комплекции, заставила его приподняться. — Ты хотел денег? Хотел праздника? Ты его получишь.
Она толкнула его к выходу. Альберт, хромая на обе ноги, держась одной рукой за пах, а другой за разбитый нос, выглядел жалко. Его наглость улетучилась, сменившись животным страхом. Он не узнавал женщину, с которой прожил семь лет. Это была фурия.
Часть 3. Салон автомобиля на оживлённом проспекте
Кое-как добравшись до парковки, Альберт надеялся, что на людях она успокоится. Он даже попытался сесть за руль своего любимого внедорожника, но Галина грубо оттолкнула его.
— Пассажирское. Живо, — приказала она.
Ему пришлось подчиниться. Он ввалился в салон, застонав от боли. Лицо его уже начало отекать: под глазом расцветал живописный фингал, нос распух и приобрёл синюшный оттенок. Бровь кровоточила, заливая глаз липкой жидкостью.
Галина завела двигатель. Вместо того чтобы ехать плавно, она рванула с места так, что Альберта вжало в кресло.
— Галя, стой, давай поговорим… — заскулил он. — Я погорячился. Ну прости. Давай вернёмся, я всё зашью…
— Зашьёшь? — она рассмеялась, и этот смех заставил мурашки бегать по его спине. — Ты уже всё "зашил", милый. На всю жизнь.
Она резко перестроилась, подрезая попутный автомобиль. Альберт в панике схватился за ручку над дверью.
— Ты нас угробишь!
— Только тебя, — спокойно ответила она.
В попытке остановить машину, Альберт потянулся к ключу зажигания. Это была ошибка. Галина, не отрывая взгляда от дороги, перехватила его руку и с силой впилась зубами в его предплечье. Альберт заорал, пытаясь вырваться, но челюсти жены сжались капканом. Когда она наконец отпустила, на его коже остался чёткий, наливающийся кровью след укуса.
— Не трогай руль, — предупредила она.
Альберт забился в угол, прикрываясь руками. Он чувствовал себя заложником.
— Куда мы едем? Мать увидит меня таким!
— Именно, — кивнула Галина. — Пусть посмотрит, кого воспитала. И узнает, кто на самом деле оплачивает её прихоти.
— Не смей ей ничего говорить! — он снова попробовал проявить характер, схватив её за плечо.
Галина, не снижая скорости, левой рукой молниеносно ухватила его за уже пострадавший нос и с силой сдавила.
— А-а-й! Пусти! — взвизгнул бригадир.
— Ещё одно слово, или движение, Альберт, и я сверну в столб. Ты меня знаешь, я сейчас очень решительна.
Он замолчал, глотая слёзы боли и унижения. В зеркале заднего вида он видел своё отражение: растерзанный, избитый, с поцарапанной шеей (её ногти прошлись и там во время борьбы в машине). Он не понимал, как это произошло. Вся его власть, всё его мужское "я" было растоптано за какие-то полчаса.
Часть 4. Гостиная в доме родителей
Дверь родительского дома открыла сама Зинаида Петровна. За её спиной маячили любопытные лица тётки Ларисы и дяди Бориса, которые, как знал Альберт, тоже рассчитывали на застолье и, возможно, на финансовую помощь племянника.
— Алик, Галочка! Наконец-то! — воскликнула свекровь, но тут же осеклась, увидев сына. — Боже мой! Алик! Что с тобой? На вас напали? Бандиты?
Альберт стоял, сгорбившись, придерживая рукой ноющий бок. Его разорванная рубашка открывала ссадины на груди, лицо представляло собой маску из синяков и отёков. Галина же, несмотря на растрёпанную прическу, выглядела величественно. Она была одета в запасной плащ, который успела накинуть перед выходом, скрывая под ним джинсы и футболку, в которые переоделась.
— Проходите, — жёстко сказала Галина, подталкивая мужа в спину так, что он чуть не упал на ковёр.
Они вошли в гостиную, где был накрыт стол. Салаты, закуски — всё говорило о празднике.
— Кто это сделал? — Зинаида Петровна всплеснула руками. — Алик, тебе нужно в больницу!
— Это сделала я, — громко и чётко произнесла Галина.
В комнате повисла гробовая тишина. Дядя Борис поперхнулся огурцом.
— Ты? — переспросила свекровь. — Галя, ты шутишь?
— Нет. Ваш сын решил, что имеет право требовать у меня деньги, заработанные моим трудом, чтобы оплатить ваши бесконечные ремонты. Он порвал моё платье, оскорбил меня и попытался применить силу. Результат вы видите.
Альберт хотел что-то возразить, промычать в своё оправдание, что она всё врёт, но Галина бросила на него такой взгляд, что он лишь снова засипел и опустил голову.
— Как ты смеешь так говорить! — взвизгнула Зинаида Петровна. — Алик заботится о матери! А ты... ты эгоистка! Ты живёшь за его счёт!
— Вот тут вы ошибаетесь, — Галина усмехнулась, и эта усмешка была страшнее её кулаков. — Я долго молчала, жалела его самолюбие. Но сегодня день открытий. Альберт, расскажи им про «Стрелу».
Альберт побледнел, и синяк под глазом стал казаться ещё чернее.
— Молчишь? Тогда я скажу. Альберт проиграл свою долю в бизнесе полгода назад. Всё это время, все продукты, коммунальные счета, его бензин и ваши, Зинаида Петровна, лекарства оплачивались с моих заказов.
— Это ложь! — крикнула свекровь. — Мой сын — бригадир!
— Ваш сын — должник, — отрезала Галина. — Но это ещё не всё. Деньги, которые я сегодня якобы «потратила на тряпки», как он выразился, я действительно потратила. Но не все.
Она достала из сумочки сложенный документ.
— Альберт так пёкся о крыше вашей дачи, что забыл, что сама дача была в залоге у сомнительных личностей, у которых он занимал деньги, чтобы скрыть своё банкротство. Сегодня утром банк выставил её на торги. Алик об этом знал, поэтому и требовал у меня наличные — хотел перекупить долг. Но не успел.
— Что? — Зинаида Петровна схватилась за сердце. — Дача?
— Да. Я выкупила закладную сегодня утром, сразу после получения гонорара. Я знала всё. Я хотела сделать сюрприз — преподнести документы вам за ужином. А платье купила на сдачу, чтобы быть красивой для мужа.
Галина подошла к столу и бросила бумаги прямо в селёдку под шубой.
— Теперь эта дача принадлежит мне. По документам. И квартира, в которой мы живём, как оказалось, была переписана им на меня три года назад, чтобы уйти от налогов. Алик, ты ведь помнишь ту сделку дарения? Ты думал, что это фикция, но юристы оформили всё чисто.
Альберт осел на стул, который жалобно скрипнул под ним. Он был загнан в угол. Полное разорение.
Часть 5. Пустырь за гаражами
Финальная сцена разыгралась не в уютной гостиной, а там, куда Альберт попросил отвезти его после того, как мать в истерике выгнала его «подумать», а дядя Борис брезгливо отвернулся. Он попросил отвезти его к гаражу, где, как он думал, у него осталась заначка. Это было единственное место, где он мог бы переночевать.
Галина остановила машину на пустыре перед рядом железных коробок.
— Выходи, — сказала она.
Альберт, кряхтя, выбрался наружу. Вечерний ветер холодил его разбитое лицо.
— Галя... — начал он, глядя в землю. — Ну ладно, ты победила. Я всё понял. Квартира твоя, дача твоя. Но гараж-то мой. Я там переночую, пока всё не уляжется.
— Твой? — Галина вышла из машины и подошла к нему. В свете фар она казалась богиней возмездия. — Ты и правда идиот, Алик.
Она пнула ногой ржавую консервную банку.
— Этот гаражный кооператив снесут через неделю. Здесь будет торговый центр. Уведомление пришло месяц назад. Ты его просто не читал, потому что пьянствовал с друзьями.
Альберта затрясло. Он посмотрел на свой гараж — своё последнее убежище. На воротах висела белая бумага с печатью администрации.
— И последнее, — Галина подошла к нему вплотную. Альберт инстинктивно закрыл лицо руками, ожидая удара, но она лишь поправила воротник своего плаща. — Я подаю на развод. Все активы, как я уже сказала, принадлежат мне. У тебя есть только твоя сварка и твои долги, которые я оставила тебе, не став выкупать расписки микрозаймов.
— Ты не можешь так поступить... — зашептал он. — Я же твой муж...
— Был, — отрезала она. — Пока не решил, что я — твоя собственность.
Альберт, осознав глубину бездны, в которую упал, попытался сделать последний отчаянный жест — он бросился к ней, чтобы упасть на колени и молить о пощаде, но ноги его запутались, тело подвело. Он рухнул ниц, прямо в грязь, смешанную с мазутом.
Галина посмотрела на ползающего у её ног мужчину, который ещё утром мнил себя хозяином жизни.
— Ты ничтожен, — бросила она.
Она села в машину. Альберт попытался подняться, но поскользнулся и снова упал, ударившись подбородком о камень. И тут к нему пришло осознание, самое страшное из всех. Он не просто потерял деньги и жену. Он потерял себя. Он лежал в грязи, издавая жалкие звуки, похожие на скулёж побитой собаки.
Галина завела мотор и медленно уехала, оставив его одного в темноте, среди мусора и руин его собственной жизни. А Альберт, глядя вслед удаляющимся красным огням, вдруг понял, что самая страшная боль — это не ссадины и не сломанный нос. А понимание того, что женщина, которую он считал слабой и глупой, переиграла его вчистую, уничтожив одним лишь холодным расчётом и гневом, которого он так самонадеянно не боялся.
Он остался лежать, а над пустырём поднималась холодная луна, безразлично взирая на его полное, окончательное поражение.
Автор: Анна Сойка ©