— Ты сейчас только не падай в обморок, ладно? Без театра.
Дмитрий сказал это так ровно, будто речь шла о сломанной розетке, а не о жизни. И именно эта ровность сработала как спусковой крючок: у Светланы внутри щёлкнуло, коротко и зло, как автомат в щитке.
— Ты меня уже пугаешь, — она оторвалась от телефона и посмотрела на мужа. — Что стряслось?
Кухня была тёплая, лампа под потолком жёлтая, за окном мигали гирлянды на соседнем доме — декабрь, конец месяца, город уже жил ожиданием праздника. У всех ёлки, мандарины, разговоры про «ну хоть в новом году заживём». И только у неё — этот тон. Слишком спокойный. Слишком заранее оправдывающийся.
Дмитрий прошёлся по кухне, задел табурет, поморщился, сел.
— Маму… ну… обманули.
— В каком смысле?
— В самом прямом. Квартиры больше нет.
Слова повисли между ними, как мокрое бельё на балконе — и не снять, и смотреть неприятно. Светлана не сразу поняла, о чём он говорит. Мозг завис, прокрутил фразу ещё раз, как старый компьютер.
— Как это — нет?
— Подписала какие-то бумаги. Схемы мутные. Сейчас уже поздно разбираться, но факт один — она осталась без жилья.
Он говорил быстро, почти скороговоркой, будто давно репетировал. Светлана слушала и уже знала продолжение. Просто тянула время, надеясь, что оно вдруг перепишется.
— Полиция? Юристы?
— Есть заявление. Есть адвокат. Но он сразу сказал — может тянуться годами. И не факт, что выиграем.
Вот с этого места всё и поехало. Она почувствовала это телом — как будто пол под ногами чуть накренился.
— И?
Он помолчал, посмотрел в стол.
— Ей негде жить. Совсем. Я… предложил ей пожить у нас. Временно.
Светлана встала, подошла к окну. Во дворе хлопали двери машин, кто-то ругался из-за парковки, обычный вечер, обычная жизнь. Только внутри начинало сжиматься что-то тугое и холодное.
— Ты же понимаешь, что я не в восторге.
— Понимаю. Но это моя мать, Свет. Она реально на улице.
— И надолго это «временно»?
— Пока не решится вопрос с квартирой.
То есть неизвестно сколько. Она развернулась.
— Ладно. Пусть поживёт. Но сразу договоримся — это ненадолго.
Он выдохнул так, будто с него сняли мешок цемента, подошёл, обнял.
— Спасибо. Правда.
Она кивнула, но думала о другом. Эта квартира была её. Купленная задолго до брака. Восемь лет выплат, два кредита, ни одной лишней покупки. Пространство, выцарапанное у жизни ногтями. И теперь в него входили без спроса.
Валентина Петровна появилась в субботу. С двумя тяжёлыми сумками и выражением лица человека, которого заранее не поняли и обидели.
— Светочка, я ненадолго. Я тихо. Ты меня и не заметишь.
— Проходите, — сказала Светлана, натянув улыбку. — Комната готова.
— Спасибо… сейчас такое время… перед праздниками… кому я нужна…
Интонация была знакомая, липкая. Светлана уловила её сразу, но решила не заострять: может, показалось.
Первые дни прошли странно гладко. Свекровь вставала рано, шуршала на кухне, разговаривала мало. Дмитрий сиял.
— Видишь, всё нормально.
Светлана молчала. Она слишком хорошо знала: если всё слишком нормально — это ненадолго.
Потом начались мелочи. Те самые, из которых складывается ненависть.
— Света, а ты всегда так посуду сушишь?
— Да. А что?
— Да ничего… я просто по-другому привыкла.
— А окна ты когда мыла?
— Осенью.
— Ну… видно.
Сначала тихо, потом чаще, потом без пауз.
— Ты опять в джинсах? Зима же.
— Мне удобно.
— Женщина должна выглядеть аккуратно, а не как студентка.
Светлана считала про себя. До десяти. До двадцати. Иногда до ста.
— Валя, давай без комментариев, — вяло говорил Дмитрий.
— Я же не со зла. Я жизнь прожила.
Конечно. И теперь решила пожить ещё одну — здесь.
Кульминация случилась вечером, когда Светлана вернулась с работы выжатая. Валентина Петровна посмотрела в тарелку.
— Это что?
— Обычная еда.
— Дим, тебе нормально?
— Да, — пробормотал он.
— Ну конечно. Ты у нас непривередливый. А мужчинам вообще-то нужно нормально есть.
— Если вам не нравится — кухня свободна, — сказала Светлана.
— Я вообще-то мать, а не обслуживающий персонал.
— Света, не заводись, — Дмитрий потер лицо. — Давай спокойно.
— Спокойно уже было. Теперь давай честно.
Она сидела за столом, упершись ладонями в холодную поверхность, и смотрела, как за окном кто-то тащит ёлку, матерясь. И чувствовала, как чужая жизнь медленно заходит в её дом, расставляя свои правила.
— Маме тяжело, — говорил Дмитрий. — Она потеряла жильё.
— А я, по-твоему, что теряю?
— Ты преувеличиваешь.
Вот это и было самым страшным.
Из комнаты вышла Валентина Петровна, в халате, с обиженным лицом.
— Я так понимаю, разговор обо мне?
— А как же.
— Я никому не мешаю. А благодарности — ноль.
— Вы здесь уже два месяца. И это должно было быть временно.
— А что мне делать? На улицу?
— Не передёргивайте.
Дмитрий вздохнул.
— Маме нужна регистрация. Без неё сейчас никуда.
Светлана резко повернулась.
— Вот мы и пришли.
— Да что такого? — всплеснула руками свекровь. — Прописать мать — это теперь преступление?
— В моей квартире — да.
— Ты что, думаешь, я у тебя что-то отберу?
— Я думаю, вы уже это делаете.
— Дим, ты слышишь?
— Слышу. Но Света перегибает.
И в этот момент всё стало ясно.
— Тогда собирайте вещи, — сказала она спокойно.
— Что?
— Вы оба.
— Ты нас выгоняешь?!
— Я возвращаю себе дом.
Дмитрий молча пошёл за курткой. У двери Валентина Петровна бросила:
— Ты пожалеешь.
— Вряд ли.
Дверь закрылась. В квартире стало тихо. Слишком тихо.
Светлана стояла посреди коридора и смотрела на пустую вешалку, ещё не зная, что это только начало.
Тишина была непривычная, липкая. Не та уютная, ночная, когда можно выдохнуть, а такая, от которой звенит в ушах. Она прошла на кухню, машинально поставила чайник и только потом поняла, что ставить его было не для кого и не зачем. Всё, что раньше делалось «на автомате», вдруг потеряло смысл.
Она села за стол, обхватила кружку ладонями и впервые за долгое время позволила себе не быть сильной. Не плакать — нет. Слёзы были бы слишком простым выходом. Было другое чувство: будто из неё вынули какой-то внутренний стержень, а на его место оставили пустоту.
— Ну вот, — сказала она вслух. — Доигрались.
Телефон молчал почти сутки. Потом пришло сообщение.
Дим: Давай поговорим. Ты погорячилась.
Она прочитала и положила телефон экраном вниз. «Погорячилась» — универсальное слово. Им можно прикрыть всё: трусость, удобство, нежелание выбирать.
Через день он позвонил.
— Свет, ну сколько можно? — голос был усталый, но без надрыва. — Мы сейчас у маминой подруги. Это вообще не вариант.
— А у меня, значит, был вариант? — спокойно спросила она.
— Ты же понимаешь, я между двух огней.
— Нет, Дим. Я как раз теперь понимаю, что огонь был только с одной стороны.
Он замолчал.
— Ты правда готова всё вот так закончить из-за бумажки?
— Не из-за бумажки. Из-за того, что ты ни разу не встал между мной и своей матерью.
— Это моя мать.
— А я была твоей женой.
Пауза затянулась.
— Ты изменилась, — наконец сказал он. — Раньше ты была мягче.
— Нет. Раньше я была удобнее.
Он сбросил звонок.
На работе Светлана держалась. Даже шутила. Коллеги ничего не спрашивали — за это она была им благодарна. Вечерами возвращалась домой и ловила себя на странной мысли: ей легче. Не хорошо, не радостно — легче. Никто не вздыхает за спиной, не оценивает, не смотрит, как на временное недоразумение в чужом доме.
Через неделю объявилась Валентина Петровна.
Она стояла у подъезда, в той самой куртке, которую Дмитрий купил ей ещё «когда всё было нормально».
— Нам надо поговорить, — сказала она без приветствия.
— Нам — нет, — ответила Светлана. — Вам — возможно. Но недолго.
— Ты разрушила семью, — сразу пошла в лоб свекровь. — Своим упрямством.
— Семью разрушает не тот, кто защищает себя, — ответила Светлана. — А тот, кто молчит, когда другого давят.
— Ты всегда была холодная. Всё считала: моё, не моё… А семья — это жертвы.
— Почему-то жертвы всегда должны быть с одной стороны.
Валентина Петровна прищурилась.
— Думаешь, он к тебе вернётся?
— Я об этом не думаю.
— А зря. Он сейчас многое понял.
— Он понял, что ему неудобно, — спокойно сказала Светлана. — Это не одно и то же.
Свекровь усмехнулась.
— Ты останешься одна.
— Я уже одна. И, знаете, мир не рухнул.
Она развернулась и пошла к подъезду, чувствуя спиной тяжёлый взгляд.
Дмитрий пришёл вечером. Без звонка. Стоял на пороге с сумкой.
— Можно войти?
Она посмотрела на него долго, внимательно, будто видела впервые.
— Зачем?
— Я устал. Я не хочу так.
— А как ты хочешь?
Он замялся.
— Чтобы всё было, как раньше.
— Раньше не будет, — сказала она. — Потому что раньше я терпела.
Он прошёл на кухню, сел.
— Мама сейчас оформляет временную регистрацию у знакомых. Это ненадолго. Я могу вернуться.
— Ты хочешь вернуться или тебе просто негде жить?
Он поднял глаза.
— Ты всегда всё усложняешь.
— Нет, Дим. Я просто больше не упрощаю для других за свой счёт.
Он долго молчал, потом сказал тихо:
— Ты стала чужой.
— А ты так и не стал надёжным.
Это было сказано без злости. И от этого было ещё больнее.
Он ушёл второй раз — уже медленно, без истерик, будто окончательно. И в этот раз дверь захлопнулась иначе. Без надежды на «ещё поговорим».
Новый год Светлана встретила одна. С выключенным телевизором и гирляндой на окне. Без тостов, без обещаний начать жизнь с понедельника. Просто сидела и слушала, как за стеной кто-то смеётся, а кто-то ругается, как хлопают пробки, как город живёт своей жизнью.
Ей не было одиноко. Было честно.
Она знала, что впереди будет трудно. Что придётся привыкать к себе — без оправданий, без вечного «потерпи». Но в эту ночь она впервые за долгое время чувствовала: дом снова её.
Иногда одиночество — это не пустота.
А пространство, в котором наконец можно дышать.
Конец.