Виктория стояла у плиты и мешала суп уже по третьему кругу, хотя он давно был готов. Просто рука не останавливалась. В кастрюле тихо булькало, а внутри у неё — наоборот, всё закипало. Не из-за моркови, не из-за соли. Из-за двери.
Андрей ушёл красиво. Громко. С хлопком. Так хлопают, когда хотят, чтобы заметили: я обиделся. Будто поставил жирную точку и ушёл, не оборачиваясь.
У них это было отработано годами. Он — оскорблённый мужчина. Она — виноватая женщина. Только сегодня что-то сломалось. Сегодня она впервые не чувствовала вины. Сегодня было другое чувство. Холодное. Колкое. Предательство.
На кухню почти ввалилась Анжела Михайловна. Пуховик расстёгнут, шапка съехала на бок, лицо боевое — как будто она не к сыну пришла, а на штурм.
— Что за вид у тебя, Вика? — протянула она, окинув взглядом. — Будто жизнь кончилась. Или это ты мой ужин так оплакиваешь?
— Я просто устала, Анжела Михайловна, — спокойно сказала Виктория и смахнула крошки со стола. — В офисе целый день.
— Офис, работа… — свекровь махнула рукой и плюхнулась на стул. — Ерунда всё это. Раньше женщины понимали: семья — главное. А вы всё с бумажками носитесь.
Виктория сжала челюсть. Этот разговор можно было включать по расписанию. Она уже знала каждое слово наперёд.
— Ты же понимаешь, что квартиру надо на Андрея оформить? — как бы между делом сказала Анжела Михайловна, поправляя воротник. — Он мужчина. Глава семьи. Некрасиво выходит — живёте, а квартира на тебе.
Из прихожей донёсся голос мужа, осторожный, будто он говорил не с женой, а с минным полем:
— Вик, ну правда… маму послушай. Это логично. Я же твой муж.
Виктория развернулась. В руках — полотенце. Она держала его, как знамя. Только не примирения. А сопротивления.
— Логично было бы, если бы мы её вместе покупали, — сказала она. — А я купила её до свадьбы. Почему я должна отдавать то, что моё?
— Потому что ты жена, — Андрей смотрел куда-то в сторону. — Мы семья. Или уже нет?
— Семья — это когда делят заботы, а не квадратные метры, — отрезала она.
Анжела Михайловна вспыхнула мгновенно:
— Это ты сейчас намекаешь, что мой сын у тебя что-то отнимает?! Да я ради вас всю жизнь положила! Квартиру перепиши — и живи спокойно. Или ты хочешь, чтобы он потом остался без угла?
— А я где буду, если «потом» случится? — тихо спросила Виктория.
На кухне стало пусто и звонко. Часы тикали, как старый упрямый человек, который всё видел и всё помнит.
Анжела Михайловна резко встала. Стул скрипнул — будто поддержал её возмущение.
— Понятно всё с тобой. Думаешь только о себе. Эгоистка.
— Мам, ну подожди… — Андрей попытался её остановить, но вышло жалко. Он снова сжался, стал маленьким мальчиком рядом с большой матерью.
Виктория посмотрела на него внимательно. Очень внимательно.
— Ты даже сейчас не можешь быть на моей стороне?
— Ты всё усложняешь! — вспыхнул он. — Это просто бумага! Если любишь, зачем спорить?
— Если любишь — зачем тебе эта бумага? — ответила она тихо. — Разве любовь меряют подписями?
Андрей толкнул дверь плечом:
— Позвони, когда остынешь.
— А ты позвони, когда научишься быть мужчиной, а не вечным сыном, — бросила она ему вслед.
Анжела Михайловна уже у двери резко обернулась:
— Неблагодарная! Чтоб я ещё сюда пришла!
Дверь хлопнула так, что старый календарь с котёнком покосился.
Виктория осталась одна. Суп продолжал булькать, будто комментировал всё происходящее.
Она села за стол и уткнулась лбом в ладони. Перед глазами стоял Андрей. Не тот, за которого выходила. А какой-то чужой. Робкий. Зависимый.
И впервые за много лет в голове прозвучала ясная, простая мысль:
А может, правда — хватит?
Телефон дрожал на столе, как живой. Андрей. Снова. Шестой раз за утро. Четыре пропущенных от свекрови.
— Ну возьми трубку, — сказала Елена Петровна, мать Виктории, сидя на диване с чаем. — Молчание — не выход.
— Мам, не начинай. Ты ведь тоже думаешь, что я должна всё переписать на него?
Мать вздохнула тяжело, по-стариковски.
— Вик, ты у меня сильная, самостоятельная… Но он тебе муж. Может, не надо так резко?
— Резко — это когда тебя потом выставляют за дверь, — спокойно ответила Виктория. — Когда ты становишься лишней в своём же доме.
— Ты перегибаешь… — начала мать.
Звонок в дверь прозвучал так, будто его нажимали кулаком.
— Не открывай, — сказала Виктория.
— Разговор всё равно нужен, — вздохнула мать и встала.
— Вика! Я знаю, ты дома! Открой! — голос Андрея был натянутым, злым.
Виктория не пошевелилась.
Но щёлкнул замок.
И именно с этого момента её жизнь начала разворачиваться совсем в другую сторону.
На пороге стояли Андрей и его мать.
Анжела Михайловна была собранная до скрипа. Губы — в тонкую ниточку, сумка прижата к груди так, будто там не кошелёк, а боевой снаряд.
— Ну наконец-то! — прошипела она и, не дожидаясь приглашения, шагнула в коридор. — Давно пора поговорить по-взрослому.
Виктория даже не двинулась с места. Сложила руки на груди, спокойно, без суеты.
— Если бы вы умели говорить по-взрослому, вы бы сейчас не заходили сюда с таким лицом, — сухо сказала она. — Как на ринг.
Андрей стоял рядом. Помятый, невыспавшийся, с этим своим вечным выражением — как у виноватой собаки, которую отчитали, но за что именно, она так и не поняла.
— Вик, ну давай без этого, — начал он тихо. — Нам просто надо обсудить…
— Обсуждать нечего, — перебила она. — Я уже сказала: нет. Квартира моя.
— Ты вообще понимаешь, что творишь?! — вспыхнула Анжела Михайловна. — Он тебя любит! А если с ним что-то случится? Где он жить будет?
— А если со мной что-то случится? — так же спокойно спросила Виктория. — Кто обо мне подумает?
— Чушь несёшь! — закричала свекровь, щеки у неё налились. — Нынешние жёны только о деньгах и думают!
— А вы, значит, о вечном, — усмехнулась Виктория. — Или о том, как бы сыну побольше перепало?
— Как ты смеешь?! — Анжела Михайловна шагнула вперёд. — Мы тебя в дом приняли как родную!
Виктория посмотрела на неё внимательно. Даже с жалостью.
— В какой дом? — спросила она. — Это мой дом.
Андрей сжал кулаки.
— Вик, ты переходишь черту.
(Она отметила про себя: вот тут он вдруг стал смелым.)
— А ты решил меня пугать? — спокойно ответила она. — Не получится. Я никому ничего не должна.
— То есть ты выбираешь квартиру, а не семью? — процедил он.
— Я выбираю себя, Андрей, — сказала Виктория тихо, но так, что слова легли тяжело. — Ты меня никогда не выбирал. У тебя всегда была только мама.
— Это всё твоя мать тебя накрутила! — выкрикнула Анжела Михайловна. — Вы, женщины, все одинаковые! Всё вам мало!
Виктория ударила ладонью по столу. Чашка дрогнула.
— Хватит.
Голос был спокойный, но такой, что стало ясно — дальше некуда.
— Вы не будете мне указывать, как жить.
— Ты либо переписываешь квартиру на меня, либо мы… — начал Андрей.
— Либо что? — она посмотрела ему прямо в глаза. — Уйдёшь? Так уходи. Прямо сейчас. Вместе с мамой.
Анжела Михайловна взвизгнула:
— Ты ещё пожалеешь! — и рванула к двери. — Чтоб я тебя больше не видела!
Андрей молча пошёл следом. Дверь хлопнула так, что дрогнула стена.
Виктория медленно сползла на пол. Сердце колотилось, пальцы дрожали — не от страха. От странного, непривычного чувства. Облегчения.
Мать подошла, осторожно положила руку ей на плечо.
— Может, ты поспешила, дочка?
— Нет, мам, — тихо сказала Виктория. — Я слишком долго тянула. Я хочу развод.
Документы лежали ровно. Лист к листу.
Справка, заявления, договор на новую квартиру.
Всё было продумано. Без истерик. Без суеты.
Телефон снова зазвонил.
Андрей.
Потом — Анжела Михайловна.
Виктория взяла трубку.
— Ты подала на развод?! — заорал он. — Ты вообще в своём уме?!
— Да, Андрей. Подала. И давай без криков.
— Ты рушишь всё! Семью! Жизнь!
— Ты её разрушил раньше, — спокойно сказала она. — Когда решил, что я — удобное приложение.
— Так принято! — влезла свекровь. — У мужа и жены всё общее!
— Ненормально, — устало ответила Виктория, — когда взрослый мужчина живёт по указке матери.
— Останешься одна в своей норе! — завизжала та.
— Зато в своей, — сказала Виктория и отключила звонок.
В банке пахло кофе и новой мебелью.
Молодой покупатель нервно вертел ручку.
— Вы уверены, что муж потом не будет судиться?
— Абсолютно, — ответила Виктория. — Документы чистые.
И тут дверь распахнулась.
Андрей и его мать влетели, как ураган.
— Что ты творишь?! — кричал он.
— Она продаёт квартиру! — вторила мать.
— Жалуйтесь, — Виктория даже не подняла головы. — Это моя собственность.
— Ты разрушила мою жизнь! — выкрикнул Андрей.
— Нет, — спокойно сказала она. — Я свою спасла.
— Да кому ты теперь нужна?! — визжала свекровь.
— Ну, точно не таким, — усмехнулась Виктория.
Она подписала последний лист, встала и сказала:
— Всё. Я свободна.
Через неделю она въехала в новую квартиру. Маленькую. Тихую.
Без чужих тапок в коридоре.
Без вечного напряжения.
Сидела на полу с чашкой кофе, смотрела в окно и вдруг поняла — дышится легко.
Телефон пискнул.
Сообщение от Андрея:
«Вернись. Я всё прощу».
Виктория удалила сообщение и выключила звук.
— Я больше не чья-то вещь, — сказала она вслух.
И впервые за много лет улыбнулась по-настоящему.
Конец.