— Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? — сказала Марина так тихо, что от этого шепота у Любы заложило уши. — Ты меня сейчас из моего же дома вычеркиваешь.
— Из нашего, — спокойно поправила Любовь Павловна, аккуратно складывая бумаги в прозрачную папку. — И не драматизируй. Я просто привожу документы в порядок.
Марина стояла в прихожей, в пуховике, с расстегнутой молнией и перекошенной сумкой на плече. Она зашла «на пять минут», как обычно, а попала, как всегда, в ловушку. У Любови Павловны ловушки были уютные: чай с лимоном, фраза «я тут подумала», папка с бумагами и взгляд человека, который уверен, что жизнь — это бухгалтерия, а не чувства.
— В порядок, — повторила Марина. — Ты называешь это порядком?
— А как еще? — пожала плечами свекровь. — Квартира старая, приватизация была мутная, доли надо распределить. Чтобы потом никто не бегал, не ругался. Я, между прочим, о вас думаю.
Марина сняла пуховик и бросила его на банкетку. Внутри все уже кипело, но она старалась держаться. Семь лет брака научили: если взорвешься сразу — проиграешь. Любовь Павловна любила выигрывать на длинной дистанции.
Квартира была трешка в панельном доме у метро, с низкими потолками и окнами во двор. Куплена еще в девяностые, пережила развод, смену замков, ремонты «по знакомству» и возвращение сына — Сергея — уже с женой. То есть с Мариной. Формально — семейное гнездо. Фактически — территория Любови Павловны, где Марина жила «временно», уже седьмой год.
— Сережа знает? — спросила Марина.
— Конечно знает, — слишком быстро ответила свекровь. — Мы с ним все обсудили. Он согласен.
Вот это было больно. Даже не документы. Даже не слова «привожу в порядок». А вот это: «мы обсудили». Как будто Марины в этой квартире не было. Как будто она не таскала сюда свои коробки, не меняла проводку, не отмывала кухню после предыдущих жильцов — Любови Павловны и ее бурной молодости.
— И что именно вы обсудили? — Марина прошла в комнату и села на край дивана. Того самого, который они покупали вместе с Сергеем, в кредит, который выплачивали тоже вместе, а юридически он, конечно, не существовал.
Любовь Павловна села напротив, выпрямила спину. Вид у нее был собранный, почти торжественный.
— Я оформляю квартиру на себя полностью. Потом, когда придет время, делю между детьми. Сергею — половина, Ирине — половина. Все честно.
— А я? — Марина улыбнулась. — Я, значит, мебель.
— Не утрируй. Ты жена. Сегодня жена, завтра… — Любовь Павловна не договорила, но пауза сказала больше любых слов.
Марина встала.
— То есть семь лет я тут живу, вкладываюсь, плачу коммуналку, делаю ремонт, а в итоге — ноль?
— Ты живешь в моей квартире, — спокойно сказала свекровь. — Никто тебя сюда силком не тащил.
Марина рассмеялась. Смех вышел резкий, неприятный.
— Знаешь, что самое интересное? Ты ведь не про порядок. Ты про контроль. Тебе просто страшно, что я тут надолго.
— Мне не страшно, — обиделась Любовь Павловна. — Я реалист. Я видела, как семьи распадаются. Как невестки выносят мебель, кастрюли, даже люстры. Я такого не хочу.
— А я не хочу быть временной, — ответила Марина. — Ни здесь, ни вообще.
Она ушла, хлопнув дверью чуть сильнее, чем собиралась. На лестнице было холодно и пахло кошками. Марина стояла, считала до десяти и думала, что если сейчас заплачет, то проиграет окончательно.
Сергей позвонил вечером. Голос у него был усталый, виноватый — стандартный набор.
— Мамка перегнула, да? — осторожно начал он.
— Ты знал, — сказала Марина. — Даже не пытайся.
— Я знал, что она хочет оформить. Но это же формальность. Потом все равно…
— Потом что? — перебила Марина. — Потом, Сереж, я буду жить на птичьих правах. Сегодня она решила, завтра передумала. А я — между строк.
Он молчал. Марина знала это молчание. Оно означало: «Мне неудобно, но я ничего делать не буду».
— Слушай, — наконец сказал он. — Может, нам самим что-то купить? Маленькое. В пригороде. Сейчас много вариантов.
Вот тут Марина впервые за день почувствовала, как злость превращается в ясность.
— Купить? На какие деньги? На твою зарплату и мои подработки? Или ты надеешься, что мама поможет?
— Ну… — протянул Сергей.
— Вот именно, — сказала Марина. — Ты все еще надеешься. А я — нет.
Через неделю Любовь Павловна объявила семейный сбор. Приехала Ирина, золовка, с мужем и двумя детьми. Стол накрыли щедро, разговоры были громкие, смех — натужный. Марина сидела, как гость, хотя это была ее кухня.
— Ну что, — сказала Ирина, разливая чай. — Мама у нас молодец. Все заранее решила. А то потом начинается…
Она выразительно посмотрела на Марину.
— Начинается что? — спокойно спросила Марина.
— Ну, ты понимаешь, — Ирина улыбнулась. — Когда чужие люди начинают претендовать.
— Я не чужая, — ответила Марина. — Я жена твоего брата.
— Сегодня, — добавила Ирина.
Любовь Павловна кашлянула.
— Давайте без острых углов.
Марина посмотрела на всех по очереди. На Сергея, который уткнулся в телефон. На Ирину, уверенную и громкую. На Любовь Павловну — хозяйку положения.
— Хорошо, — сказала Марина. — Без углов. Тогда давайте честно. Я здесь живу. Я хочу понимать, есть ли у меня будущее в этой квартире.
— Будущее у тебя с Сережей, — сказала свекровь. — А квартира — это отдельно.
— Тогда и я — отдельно, — тихо сказала Марина.
Через месяц она съехала. Сняла однушку у метро, с облезлыми стенами и странным запахом, но с договором и ключами только у нее. Сергей приезжал, пытался говорить о примирении, о том, что «мама не со зла», что «все наладится».
— Наладится у вас, — отвечала Марина. — А я больше не хочу жить в ожидании.
Любовь Павловна звонила пару раз. Сначала с упреками, потом с обидой.
— Ты разрушила семью, — сказала она.
— Нет, — ответила Марина. — Я просто вышла из схемы.
Прошло полгода. Сергей стал реже писать. Ирина родила третьего. Квартира осталась у Любови Павловны — оформленная, защищенная, правильная.
А Марина сидела вечером в своей однушке, пила чай, смотрела в окно на чужие окна и думала, что собственность — это не только про метры. Это еще и про право быть не временной. И за это право иногда приходится платить. Даже если очень не хочется.
Прошел год. Ровно год с того дня, как Марина вынесла из той квартиры последнюю коробку — с книгами и папкой документов, которые почему-то всегда оказываются тяжелее всего.
Год оказался неожиданно плотным. Без надрыва, без подвигов, но с ощущением, что жизнь, как старая мебель, наконец встала на свое место и перестала шататься.
Однушка у метро обросла привычками. Марина знала, где скрипит пол, в какой момент батарея начинает стучать, а где лучше не ставить цветы — поддувает. Хозяйка оказалась женщиной практичной: раз в квартал заходила проверить счетчики, но в душу не лезла. Это, как выяснилось, редкий и ценный навык.
Сергей писал сначала часто, потом реже, потом как будто по праздникам. Без скандалов, без претензий — словно оба они тихо отодвинули друг друга на дальнюю полку, где лежат вещи «на всякий случай».
Марина не страдала. Она иногда скучала — по конкретным вещам: по его дурацким шуткам, по утреннему ворчанию, по тому, как он умел чинить все на свете, кроме собственной жизни. Но это была не тоска, а скорее привычка, от которой отучаются.
О Любови Павловне она не вспоминала вовсе. До того самого дня.
Сообщение пришло вечером, в рабочий день, когда Марина уже сняла туфли, поставила греться ужин и собиралась лечь с ноутбуком. Телефон завибрировал коротко, как будто неуверенно.
«Марина, добрый вечер. Это Любовь Павловна. Нам нужно поговорить».
Марина перечитала дважды. Потом третий. Сердце не подпрыгнуло, руки не задрожали — скорее появилось странное профессиональное любопытство. Как у человека, который долго не сталкивался с проблемным объектом недвижимости, а потом вдруг увидел его снова в объявлении.
Она не ответила сразу. Поела. Помыла тарелку. И только потом написала:
«Здравствуйте. О чем?»
Ответ пришел почти мгновенно.
«Лучше лично. Я заеду?»
Вот тут Марина улыбнулась. Спокойно, даже чуть насмешливо.
«Нет. Давайте в кафе. У метро».
Любовь Павловна опоздала на десять минут. Вошла, огляделась, будто оценивая помещение: неуютное, но чисто; столики тесно; публика разная. Села напротив, сняла перчатки, положила сумку на колени.
— Ты хорошо выглядишь, — сказала она вместо приветствия.
— Спасибо, — кивнула Марина. — Вы тоже.
Это было неправдой, но вежливость иногда проще честности.
Они заказали чай. Повисла пауза.
— Я сразу скажу, — начала Любовь Павловна, сжав губы. — Мне тяжело было тебе писать.
— Я догадываюсь, — ответила Марина.
— Но ситуация… изменилась.
Вот это слово Марина знала слишком хорошо. Им обычно прикрывают чужие ошибки.
— У Иры проблемы, — продолжила свекровь. — С деньгами. Муж ее… не оправдал ожиданий. А квартира… она большая. Пустует наполовину.
Марина молчала.
— Сережа сейчас снимает. Ему тяжело. Я подумала… может, вы могли бы… — Любовь Павловна запнулась. — Ты ведь все-таки… семья.
Марина аккуратно размешала сахар.
— Вы предлагаете мне вернуться?
— Не так грубо, — поморщилась та. — Просто пожить. Пока. А там видно будет.
— Временно, — уточнила Марина.
— Ну… да.
Вот оно. Ключевое слово года.
— Любовь Павловна, — сказала Марина спокойно, без нажима. — А что изменилось принципиально?
— В смысле?
— В прошлом году вы говорили, что я здесь никто. Что квартира — отдельно, а чувства — отдельно. Сейчас что? Я стала кем-то другим?
Свекровь отвела взгляд.
— Ты была… резкая.
— А вы были уверены, — мягко ответила Марина. — Это хуже.
Любовь Павловна вздохнула.
— Я не враг тебе, Марина. Я просто хочу, чтобы все было правильно.
— Правильно для кого?
Этот вопрос повис между ними, как запах старого шкафа — вроде не видно, а дышать мешает.
— Я подумаю, — сказала Марина, вставая. — Но скорее всего — нет.
— Ты мстишь? — резко спросила Любовь Павловна.
Марина обернулась.
— Нет. Я живу.
Через неделю Сергей позвонил сам. Голос был другим — не оправдывающимся, не виноватым. Уставшим.
— Мама тебе писала?
— Да.
— Прости, — сказал он. — Я не знал, что она так…
— Сереж, — перебила Марина. — Давай без этого. Что ты хочешь?
Он помолчал.
— Я хочу понять, где я ошибся.
Марина задумалась.
— Ты не ошибся. Ты просто выбрал не выбирать.
Он тихо выдохнул.
— Можно я заеду? Просто поговорить.
Они встретились в той же однушке. Сергей оглядывался, будто видел ее впервые.
— У тебя… спокойно, — сказал он.
— Потому что это мое, — ответила Марина. — Полностью.
Он кивнул.
— Я сейчас многое понимаю. Про маму. Про Иру. Про то, как удобно было, что ты все держишь.
Марина смотрела на него без злости.
— А я понимаю, что мне больше не хочется быть удобной.
Он улыбнулся криво.
— Поздно?
Марина подумала. Честно. Долго.
— Не поздно для тебя, — сказала она. — Но для нас — да.
Он ушел без скандала. Без надежд. Просто закрыл дверь.
Через пару месяцев Марина подписала договор — уже не аренды, а покупки. Маленькая квартира, далеко от центра, с видом на стройку. Но с ее именем в документах. Без «потом», без «посмотрим».
Когда она поставила подпись, рука дрогнула. Не от страха — от облегчения.
Вечером она сидела на подоконнике, смотрела на огни и думала, что недвижимость — это, конечно, про метры. Но еще больше — про право не быть временной. Ни в квартире. Ни в жизни.
Конец.