Вера стояла в коридоре собственной квартиры, сжимая ручку тяжелой дорожной сумки так, что побелели костяшки. Дверь в её комнату была заперта изнутри. Не просто закрыта, а именно заперта — ручка не поддавалась.
— Дим, а почему дверь закрыта? — голос предательски дрогнул.
Племянник переминался с ноги на ногу, пряча глаза.
— Сейчас открою.
Он завозился с замком. Щелчок прозвучал как выстрел. Дверь распахнулась, и Вера замерла. На раскладушке — её старенькой раскладушке — лежал незнакомый парень в наушниках. На её письменном столе, где стояли фотографии родителей, громоздились чужие чашки с засохшим кофе и пакеты из фастфуда. На подоконнике, прямо на её любимой герани, сохли мужские носки.
— Здрасьте, — буркнул парень, лениво вытащив один наушник.
Вера молча перевела взгляд на Диму. На любимого племянника, которому она два месяца назад, оторвав от сердца, перевела сто восемьдесят тысяч рублей.
***
Подходя к дому на Третьяковской, где она выросла и прожила тридцать лет, Вера чувствовала странное волнение. Почти два года она сюда не приезжала. Работа в Калуге, крохотная съёмная однушка возле вокзала, жизнь по строгому расписанию. А здесь, в центре Москвы, стояла родная трёхкомнатная квартира. Но ездить каждые выходные за двести километров не получалось, да и незачем было. Там жил Дима. Хоть кто-то из семьи должен был хранить очаг.
Брат умер два года назад. Олега не стало в сорок три. Сердце остановилось прямо на этой кухне, скорая даже не успела доехать. Вера тогда примчалась на похороны, неделю прожила в квартире, пытаясь растормошить Диму, но тот замкнулся. Двадцать три года парню было, только институт закончил — и вдруг сирота (мать Димы ушла из семьи давно, и связи они почти не поддерживали). Вера вернулась в Калугу — отпуск кончился, а хорошую работу терять было нельзя.
Квартира досталась им от бабушки. Когда-то давно приватизировали на троих: Веру, Олега и Диму (бабушка ещё при жизни подарила внуку свою долю). Жили дружно, тесно, но весело. Потом Вера уехала за карьерой, Олег с сыном остались. А теперь в «трешке» хозяйничал один двадцатипятилетний Дима.
Октябрь в этом году выдался промозглым. Вера как раз получила зарплату, сидела вечером в своей калужской каморке, пила чай, когда позвонил племянник.
— Тёть Вер, привет.
— Привет, Димочка. Как ты там?
— Да так себе, если честно... Слушай, не знаю, как и сказать, но у меня проблема.
— Что случилось? — сердце у Веры ёкнуло.
— Ну, я же с Ангелиной жил, помнишь? Мы два года встречались. Так вот, она съехала. В сентябре еще. И мне одному тяжело стало тянуть коммуналку, интернет, продукты. Я один не вывожу.
— А работа? Ты же устроился менеджером?
— Работаю, конечно. Но зарплата такая, что впритык. Тёть Вер, я тут подумал... Решился спросить. Можешь помочь со съёмом?
— Со съёмом? — не поняла Вера. — Ты хочешь съехать?
— Да. Присмотрел однушку в Люблино. Недорого, ремонт свежий, хозяйка адекватная. А нашу трёшку сдавать можно целиком, деньги пополам будем делить. Или просто закроем пока.
— А почему в нашей квартире жить нельзя? — удивилась Вера.
— Тёть Вер, ну ты же понимаешь. Мне двадцать пять, хочется самостоятельности, да и квартира старая, всё напоминает об отце... Не могу я там. Давит.
Верин брат был таким же. Олег любил строить воздушные замки, но работать над фундаментом не спешил. Дима пошёл в него. Но Вера любила брата до боли. И Диму любила — он был её единственным родным человеком, её кровью.
— Сколько тебе нужно на первое время?
— Ну, там залог, комиссия, плюс за несколько месяцев вперёд просят... Тысяч сто восемьдесят выходит. Я понимаю, сумма огромная, но я правда в тупике.
— Сто восемьдесят... — эхом повторила Вера.
Для неё это были колоссальные деньги. Шесть её месячных зарплат бухгалтера в провинциальной конторе. Она полгода откладывала каждую копейку: экономила на обедах в столовой, носила сапоги, которые третий сезон просили каши, не поехала к платному стоматологу, хотя зуб ныл уже месяц. Эти деньги предназначались на «чёрный день» или на первый взнос по ипотеке, о которой она мечтала.
— Хорошо. Давай реквизиты, переведу.
— Серьёзно?! Тёть Вер, ты святая! Спасибо огромное! Я всё верну, честное слово, как только встану на ноги!
На следующий день Вера перевела все свои сбережения. Дима прислал в мессенджере стикер с сердечком и написал: «Ты меня спасла». Вера улыбнулась сквозь слёзы. Семья — это главное.
Декабрь навалился снегопадами и отчётами. Двадцать пятого числа директор неожиданно объявил, что с тридцать первого по восьмое контора закрывается. Вера сначала обрадовалась, а потом растерялась. Куда деваться в пустой Калуге? Подруга Лена звала на дачу, но там будет куча шумной родни, а Вере хотелось тишины.
И тут её осенило. Квартира на Третьяковской! Своя комната. Можно приехать, встретить Новый год в родных стенах, как в детстве. Дима же съехал в Люблино, квартира пустая.
Она написала племяннику:
«Димочка, приеду на праздники в Москву. Поживу в своей комнате, соскучилась по дому. Заодно проверю, как там цветы».
Ответ пришел с задержкой:
«Тёть Вер, а ты точно приедешь? Я думал, ты в Калуге останешься».
«Точно, уже билет купила. Не переживай, я тихонько, мешать никому не буду».
«Ладно... Приезжай».
Двадцать девятого декабря Вера, измученная пятичасовой дорогой в душном автобусе, поднялась на четвёртый этаж. Открыла дверь своим ключом. В квартире горел свет, пахло жареной картошкой и мужским одеколоном.
Из кухни вышел Дима — в домашних трениках, босиком.
— О, приехала.
— Приехала. А ты разве не в Люблино? — удивилась Вера.
— Да заехал вещи кое-какие забрать. Проходи.
Вера прошла по коридору и дернула ручку своей комнаты. Заперто.
— Дим, это кто? — спросила она, кивнув на парня на раскладушке, когда дверь наконец открыли.
— Ну... это Серёга. Он тут живёт.
— В смысле живёт?
— Снимает комнату. У меня. Уже месяцев восемь, наверное.
Земля качнулась под ногами Веры. Она оперлась о косяк двери.
— Восемь месяцев? Дима, ты же в октябре просил деньги на переезд, потому что тебе не хватало на жизнь!
— Ну да, не хватало. Я и решил комнату сдать, чтобы не съезжать.
Серёга, тот самый «жилец», снова натянул наушники и уткнулся в телефон, делая вид, что он мебель.
— Подожди... — Вера пыталась сложить пазл в голове. — Ты никуда не переезжал?
— Нет, зачем? Тут центр, метро рядом. А в Люблино ехать — это же край географии.
— А мои сто восемьдесят тысяч?
— Тёть Вер, ну чего ты начинаешь? — Дима раздражённо поморщился. — Я эти деньги в дело пустил. Долги закрыл, телефон обновил... Мне же тоже жить надо. А комната твоя всё равно пустая стояла. Ты в Калуге, я тут. Какая разница?
— Разница в том, что ты меня обманул! — голос Веры сорвался на крик. — Я полгода на хлебе и воде сидела, чтобы тебе помочь! А ты... ты сдавал мою комнату и ещё с меня тянул?
— Не тянул, а попросил помощи. И вообще, формально это и моя квартира тоже. Я имею право распоряжаться площадью.
— Чужой долей? Без спроса?
Вера огляделась. Грязные обои в коридоре, гора немытой обуви, чужие куртки на вешалке. От родного уютного дома осталось одно название.
— Дим, выселяй его. Прямо сейчас. Мне спать негде.
— Ты что? Куда он пойдёт на ночь глядя? Спи в зале на диване. Или я попрошу Серёгу к друзьям на пару дней свалить, но это неудобно. Он мне пятнадцать тысяч в месяц платит, между прочим.
Вера посмотрела на племянника. Перед ней стоял не тот милый мальчик, которого она водила в первый класс, а чужой, расчётливый мужчина.
Она молча взяла сумку и вышла из квартиры.
На улице шёл снег. Крупные хлопья падали на лицо, смешиваясь со злыми слезами. Вера села на ледяную лавочку у подъезда. Телефон вибрировал — звонила Лена, но отвечать не было сил.
В гостинице у Павелецкого вокзала нашёлся свободный номер — крохотный, с видом на стену, за четырнадцать тысяч на пять дней. Вера заплатила кредиткой. Легла на жёсткую кровать и уставилась в потолок.
В голове крутилась арифметика предательства. Дима сдавал её комнату восемь месяцев. Это 120 тысяч. Плюс её 180 тысяч. Триста тысяч рублей. Десять её зарплат. Почти год её жизни он присвоил себе, даже не моргнув глазом.
Она достала телефон и написала сообщение. Пальцы дрожали.
«Дим, верни деньги. Все 180 тысяч. И чтобы духу квартиранта в моей комнате не было. Иначе я продам свою долю. Черным риелторам или цыганской семье — мне всё равно. Будешь жить в коммуналке».
Ответ прилетел мгновенно:
«Тёть Вер, ты чего пугаешь? Не продашь ты ничего, это же память об отце!»
«Проверим. У меня завтра встреча с агентом».
Блеф. Никакой встречи не было. Но Вера знала: Дима трусоват.
Тридцатого декабря она для вида зашла в риелторскую контору, взяла визитку. Вечером Дима позвонил сам.
— Тёть Вер... давай мириться. Серёга съехал.
— А деньги?
— Нет у меня сейчас таких денег! Я же говорил, потратил.
— Значит, будешь отдавать частями. По пятнадцать тысяч в месяц. Считай, что ты теперь снимаешь у меня эту комнату.
— Но это же год платить!
— Значит, год. Либо продажа доли. Выбирай.
В трубке повисло тяжелое молчание.
— Ладно. Договорились.
Тридцать первого декабря Вера вернулась на Третьяковскую. В квартире было тихо. В её комнате было убрано, окно распахнуто настежь, выветривая чужой запах. На столе не было чашек, на подоконнике — носков. Только её старые книги и портрет Олега, который смотрел на всё это с грустной улыбкой.
Дима ходил тише воды, ниже травы. Пытался шутить, нарезал салаты, включил «Иронию судьбы».
— Тёть Вер, ну давай забудем, а? Новый год же. Мы же семья.
Вера кивала, улыбалась через силу. Они чокнулись бокалами с соком под бой курантов. За окном грохотал салют, Москва ликовала.
— С Новым годом, тёть Вер.
— С Новым годом, Дима.
Она смотрела на племянника и понимала: семьи больше нет. Есть совладельцы недвижимости. Есть должник и кредитор. А семьи — той, где любят, жалеют и не обманывают, — нет. Она умерла вместе с Олегом.
Второго января на карту упали 15 000 рублей. Сообщение от банка: «Перевод от Дмитрия Олеговича. Возврат долга, часть 1».
Третьего января Вера уехала в Калугу. Дима не вышел провожать — спал. Она закрыла дверь своей комнаты на ключ, проверила дважды.
В автобусе Вера прижалась лбом к холодному стеклу. Впереди была долгая дорога, работа, одинокая однушка и ожидание следующего перевода. До полного возврата долга оставалось одиннадцать месяцев. До возврата доверия — вечность.