Наталья начала с письменного стола. Выдвигала ящики, перебирала бумаги, старые зарядки, флешки. Пусто.
Спальня. Тумбочки, комод. Она действовала методично, но с каждой минутой движения становились всё более резкими, нервными. Она вышвыривала вещи на пол, не заботясь о порядке: свитера, футболки, джинсы летели в кучу. Ничего.
— Где же ты? — прошептала она, чувствуя, как к горлу подкатывает паника. — Ну где?
Кладовка.
Наталья распахнула двери гардеробной. Здесь хранились сезонные вещи, чемоданы, коробки с обувью. Она встала на стул, начала снимать с верхних полок коробки: «Зима‑2022», «Ботинки Сергея», «Мои сапоги».
В коробке с надписью «Зимние кроссовки Nike» что‑то глухо стукнуло, когда она потянула её на себя. Наталья открыла крышку. Поверх старых, ношеных кроссовок мужа, завёрнутый в полиэтиленовый пакет, лежал планшет — старенький iPad с трещиной в углу экрана.
Наталья выхватила его как драгоценность. Нажала кнопку питания. Тёмный экран: разряжен в ноль.
— Чёрт, — выдохнула она.
Она спрыгнула со стула, едва не подвернув ногу. Нужна зарядка. Старая, широкая, не такая, как сейчас.
Наталья высыпала на пол содержимое коробки с проводами, которую хранила «на всякий случай». Кабелей было много: чёрные, белые, перепутанные в один гигантский узел. Пальцы не слушались, ногти цеплялись за оплётку. Она рвала этот узел, ломая ногти, пока не вытянула нужный шнур — потёртый, с замотанным изолентой основанием.
Наталья метнулась к розетке у дивана, вставила вилку, подключила планшет. На экране появилась иконка пустой батареи с тонкой красной полоской: нужно ждать.
Наталья села на пол перед розеткой, обхватив колени руками. Она кусала губы до крови, гипнотизируя экран.
Минута. Две. Пять. Время растянулось в бесконечную жвачку. В тишине квартиры громко тикали настенные часы, отмеряя секунды её прошлой жизни.
Экран мигнул и загорелся белым яблоком. Наталья задержала дыхание.
Загрузка. Пароль.
Она ввела дату свадьбы: 1–5–08. Пальцы дрожали над стеклом.
Если он сменил пароль и здесь…
Планшет разблокировался. Старый пароль подошёл. Видимо, Сергей просто забыл про это устройство, бросив его в коробку как ненужный хлам, и не потрудился замести следы.
Интернет подключился автоматически, домашний Wi‑Fi он помнил. Тут же посыпались уведомления, обновления, почта, напоминания двухлетней давности и… синхронизация.
Наталья нажала на иконку «Фото». Галерея начала обновляться. Сначала шли старые снимки — их поездка на море, ремонт, какие‑то документы, а потом пошли новые, те, что подтянулись из облака его телефона.
Лицо Натальи закаменело.
Оксана. Вот она в халате на какой‑то кухне с дешёвыми обоями, улыбается, мешает что‑то в кастрюле. Вот они с Сергеем в машине: он за рулём, она положила голову ему на плечо, оба смеются. Вот её беременный живот крупным планом; мужская рука, рука Сергея, с часами, которые подарила ему Наталья, лежит на этом животе.
Наталья листала быстро, глотая злые слёзы. Ей было больно, физически больно, словно каждое фото было пощёчиной. Но она искала что‑то конкретное, сама не зная что — какую‑то деталь, которая окончательно убьёт в ней жалость.
И она нашла.
Фотография, сделанная, судя по дате, месяц назад. Оксана сидит в кафе, подперев щёку рукой. На запястье у неё блестит золото.
Наталья приблизила изображение, развела пальцы на экране, увеличивая зум до предела. Картинка чуть расплылась, но детали остались различимы: золотой браслет, тонкое плетение и три рубиновых вставки в форме капель.
Наталья отшвырнула планшет на диван, словно он раскалился. Она вскочила, хватая ртом воздух.
— Нет… — прохрипела она. — Не может быть.
Это был мамин браслет, старинный, доставшийся от прабабушки, семейная реликвия, которую женщины в их роду передавали по наследству. Мама отдала его Наталье полгода назад, сказав: «Замочек барахлит, дочка, почини и носи, он счастье приносит».
Наталья попросила Сергея отнести браслет к его знакомому ювелиру. Сергей забрал бархатную коробочку, а через неделю вернулся с виноватым видом, разводя руками: «Наташ, прости, мастер этот идиот. Говорит, потерял где‑то в мастерской, может, влом смахнул. Я скандалил, грозил полицией, но толку‑то. Я тебе новый куплю, лучше этого».
Наталья тогда плакала. Мама расстроилась, но сказала: «Ладно, главное, чтобы вы здоровы были. Это всего лишь вещь».
Всего лишь вещь.
— Вор! — закричала Наталья в пустой комнате. — Грязный, мелочный вор! Он не потерял, он украл! Украл память о её семье, украл историю её прабабушки и подарил это своей беременной любовнице!
Наверное, ещё и соврал, что это фамильная драгоценность его семьи. Наталья металась по комнате, как раненый зверь. Ярость застилала глаза красной пеленой, ей хотелось крушить.
Она схватила тяжёлую хрустальную вазу со стола, замахнулась, чтобы швырнуть её в стену, в телевизор, куда угодно. Рука замерла в верхней точке; тяжесть хрусталя оттягивала запястье, Наталья дышала тяжело, с хрипом.
— Не смей, — приказала она себе. — Не смей опускаться до истерики. Он этого не стоит. Ваза — это подарок папы, а Сергей — пыль.
Она медленно, с усилием опустила руку и поставила вазу на место. Звон стекла о дерево стола прозвучал как гонг, объявляющий начало раунда.
Наталья вернулась к дивану, взяла планшет. Теперь её руки не дрожали: они были твёрдыми, как у хирурга перед ампутацией. Она свернула галерею, нашла синюю иконку Telegram.
Виталий был прав: Сергей не вышел из аккаунта на старом устройстве. Чат‑лист обновился. Сверху висели рабочие переписки — «Монолит», поставки, — а чуть ниже чат с именем «Макс».
Наталья открыла его. Сообщений было тысячи: голосовые, картинки, текст. Она пролистала вверх, к началу лета.
Сергей:
«Макс, всё путём, Оксанка залетела, я в шоке, но, может, оно и к лучшему».
Макс:
«А жена? Она же узнает».
Сергей:
«Не узнает. Наташка — это кошелёк. Удобный, безотказный кошелёк с богатым папой. Оксанка — для души. Правда, нищая, как церковная мышь, с ней в люди не выйдешь, стыдно. Зато смотрит мне в рот».
Наталья читала это вслух. Её голос звучал глухо и монотонно в тишине квартиры: ей нужно было слышать эти слова, чтобы они выжгли в ней остатки любви.
Сергей:
«Схема простая. Сейчас Наташка родит наследника, дед растает. Перепишет на меня долю в бизнесе, он давно обещал, как только внук появится. Я закреплюсь в совете директоров, выведу активы, а потом разведусь. Оставлю Наташку с прицепом, откуплюсь квартирой, она всё равно на ней записана. И заживём с Оксаной по‑королевски».
Макс:
«Рискуешь, Серый. А если тесть узнает?»
Сергей:
«Да что он узнает, он старый валенок, думает, я идеальный зять».
Наталья подняла ладонь, останавливая его.
— Пап, подожди, — сказала она ровно. — Нам нужно серьёзно поговорить. Про Сергея. Про бизнес и про моего ребёнка.
Глаза Николая Петровича сузились, в них мелькнула тревога. Он опустил руки и медленно подошёл к столу, словно заранее готовясь к удару.
— Садись, — хрипло сказал он. — И рассказывай всё с самого начала. Ничего не утаивай.
Наталья села, поставила на стол сумку и вынула планшет, кладя его между ними, как улику.
— У нас будет длинный разговор, пап, — произнесла она. — И после него у Сергея больше не будет ни одного шанса.
В её голосе не было ни истерики, ни слёз — только холодная, выверенная решимость.
— Я ему в уши лью, он и верит...
Наталья опустила планшет на колени. Слёзы высохли. Глаза были сухими и горячими, словно в них насыпали песка. С прицепом. Кошелёк. Старый валенок. Вот значит как. Это было не просто предательство. Это была спланированная холодная спецоперация по захвату ресурсов её семьи. Он не любил никого — ни её, ни даже эту Оксану, которую называл нищей. Он любил только деньги и себя в этих деньгах.
Наталья встала. Ноги были ватными, но она заставила себя идти. Она зашла в ванную, включила ледяную воду, набрала полные ладони и плеснула в лицо — один раз, второй, третий. Вода стекала по подбородку, капала на блузку. Наталья подняла голову и посмотрела в зеркало. Оттуда на неё смотрела незаплаканная жертва. Оттуда смотрела женщина с потемневшими страшными глазами. Женщина, у которой только что украли прошлое и пытались украсть будущее.
«Ты хотел войны, Серёжа», — тихо сказала она своему отражению.
«Ты её получишь. Я устрою тебе такой ад, что тебе в нём станет жарко. Ты не получишь ни бизнеса, ни денег, ни уважения. Ты останешься под забором, как та дворняга, которой ты и являешься».
Она вытерла лицо полотенцем. Аккуратно повесила его на крючок.
Вечером она встретит мужа с улыбкой. Она приготовит ему ужин, будет играть свою роль до конца, пока капкан не захлопнется.
Наталья вернулась в гостиную, выключила планшет и спрятала его в свою сумку. Теперь это было её главное доказательство.
Офис компании «Монолит» занимал три верхних этажа в стеклянной башне бизнес-центра. Секретарша Леночка, увидев Наталью, расплылась в дежурной улыбке.
— Наталья Николаевна, к папе?
— К папе, он у себя?
— У него селекторная, но для вас...
— Я сама, Лена, не звони ему.
Наталья толкнула тяжёлую дубовую дверь. Николай Петрович стоял у панорамного окна спиной к входу. Он говорил по телефону, и голос его гремел.
— Я сказал нет, бетон марки М-400 и не классом ниже. Если они привезут жижу, я этот миксером в глотки залью. Всё, выполняй.
Он сбросил вызов, швырнул телефон на стол и развернулся. Увидев дочь, его лицо мгновенно разгладилось. Грозный хозяин строительной империи исчез, остался просто любящий отец.
— Наташка... — он раскинул руки. — А я думаю, кто там дверью скрипит. Ты чего без звонка? Случилось что?
Наталья не улыбнулась. Она прошла к столу для совещаний и положила на полированную поверхность чёрную папку, которую дал ей детектив. Сверху она положила планшет.
— Случилось, пап. Сядь, пожалуйста.
Николай Петрович нахмурился. Он знал этот тон дочери. Так она говорила в детстве, когда разбила его любимые часы. Так она говорила, когда решила бросить музыкальную школу. Он медленно опустился в своё кожаное кресло.
— Ну, посмотри.
Отец открыл папку.
В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь гулом кондиционера. Наталья смотрела на отца. Она видела, как меняется его лицо. Сначала недоумение, потом, когда он увидел фото беременной женщины и Сергея, целующего ей живот, его брови поползли вверх. А потом он взял планшет. Наталья открыла нужную переписку заранее. Николай Петрович читал. Его лицо начало наливаться тёмной, нездоровой краснотой. Жила на виске вздулась и забилось. Он читал медленно, вчитываясь в каждое слово, словно не верил своим глазам. Старый валенок. «Кошелёк? Доля в бизнесе?»
— Скотина! — выдохнул он.
Это было сказано тихо, но от этого слова повеяло могильным холодом. Он вдруг вскочил, опрокинув тяжёлое кожаное кресло, схватил папку и со всей силы швырнул её в стену. Листы разлетелись по кабинету белым веером.
— Скотина! — заревел он, и голос его сорвался на хрип. — Я его... я его своими руками...! Щенок, голодранец! Я его из грязи вытащил. Я его сыном называл!
Николай Петрович схватился за грудь — там, где сердце. Его повело в сторону. Он оперся рукой о стол, дыша тяжело, со свистом.
— Папа!
Наталья подскочила к нему, схватила под локоть, помогая удержать равновесие.
— Тихо, тихо, папа, пожалуйста, тебе нельзя!
— Пусти! — он рванулся, пытаясь идти к выходу. — Я сейчас поеду туда, я его в асфальт закатаю, он у меня кровью умоется, он сдохнет сегодня же!
— Нет, — Наталья встала перед ним, упершись ладонями в его мощную грудь. — Ты никуда не поедешь, ты не будешь марать об него руки. Сядь.
Она с силой толкнула его обратно к столу. Николай Петрович, ослабленный приступом ярости и боли, рухнул на приставной стул. Лицо его было багровым, губы посинели. Наталья быстро налила воды из графина, сунула ему стакан.
— Пей. И дыши.
Отец жадно выпил воду, расплёскивая её на рубашку. Его трясло.
— Наташа, — прохрипел он, глядя на неё палёными глазами. — Как же так? Он же... Он же мне в глаза смотрел. Он же руку мне жал, папа, папа... А сам...
— Он актёр, пап. Хороший, дорогой актёр. Мы заплатили за билет, теперь спектакль окончен.
— Я его уничтожу, — сказал Николай Петрович уже спокойнее, но твёрже. — Я перекрою ему кислород.
— Он в этом городе дворником не устроится. Я его посажу. У меня есть рычаги. За мошенничество, за хищение... Я найду за что.
— Найдём, — кивнула Наталья, — но не сейчас, не сегодня.
— Почему? Чего ждать? Пока он ещё что-нибудь украдёт?
Наталья села напротив отца, взяла его огромную мозолистую ладонь в свои руки.
Потому что смерть — это слишком лёгкий выход для него. И тюрьма тоже. Он должен потерять всё публично. Он должен увидеть, как рушится его карточный домик, когда он будет уверен, что победил.
— Что ты предлагаешь?
— В субботу ужин, ты придёшь, и мы устроим ему проводы. Но до субботы он должен думать, что выиграл, что ты готовишь документы о партнёрстве, понимаешь?
Николай Петрович посмотрел на дочь. В её глазах он не увидел слёз — он увидел там холодный расчёт. Тот самый, который помог ему самому построить бизнес в лихие девяностые.
— Ты стала жёсткой, дочь, — сказал он тихо.
— У меня хороший учитель, — она сжала его руку. — Ты назначишь аудит? Тихо, без шума, чтобы к субботе у нас были цифры.
— Обижаешь.
Николай Петрович выпрямился — к нему возвращалась деловая хватка.
— Моя служба безопасности землю перероет. Если он хоть копейку увёл мимо кассы, я буду знать.
— Вот и отлично, — Наталья встала. — Мне пора.
— Куда ты?
— Мне нужно увидеть её.
— Кого, эту ш...? — отец скривился. — Зачем тебе мараться, Наташа? Она такая же, как он.
— Нет, пап. Она не такая. Она живёт в хрущёвке и носит дешёвые пуховики, пока он ездит на твоей машине. Я хочу понять, с кем я воюю.
продолжение