Рама портрета была массивной, резной, с растительным орнаментом. Но в правом нижнем углу один из завитков выглядел иначе, будто его можно было повернуть. Марина протянула руку и коснулась завитка. Он поддался легко.
Что‑то щёлкнуло, и задняя стенка рамы отошла, открывая тайник. Внутри лежал ещё один конверт, подписанный бабушкиным почерком:
«Для Маринки. Когда сестра придёт».
Руки дрожали, когда она вскрывала конверт. Внутри — сложенный вчетверо документ и короткая записка.
«Я знала, что Инга найдёт способ добраться до тебя. Поэтому подготовилась.
Этот документ — дарственная на всё содержимое подвала. Оформлено на твоё имя, пятнадцать лет назад, заверено нотариально. По закону дарственная имеет приоритет над завещанием. Всё, что здесь есть, — твоё. Только твоё. Инга не получит ничего.
Прости, что не рассказала раньше. Боялась, что ты проговоришься. Ты у меня добрая, доверчивая. Но теперь, когда читаешь это, значит, уже поняла: мир жесток. И защищаться нужно уметь.
Люблю тебя.
Баба Зина».
Марина прижала документ к груди и заплакала. Слёзы были другими — не горькими, как вчера, а светлыми, облегчающими. Бабушка позаботилась о ней.
Два дня прошли в тревожном ожидании.
Марина почти не выходила из дома, перечитывала документы, готовилась к встрече с сестрой. Дарственная лежала в надёжном месте — в том самом тайнике за портретом, откуда была извлечена. Показывать её Инге сразу Марина не собиралась. Сначала хотела послушать, что скажет сестра. Понять, насколько далеко та готова зайти.
На третий день, ранним утром, к воротам снова подъехала машина. Но не чёрный внедорожник Инги, а старенькая иномарка, которую Марина узнала сразу. Мамина машина.
Она выбежала на крыльцо. Галина Сергеевна с трудом выбиралась из‑за руля: за последние годы она сильно сдала, артрит мучил колени, и долгие поездки давались тяжело.
— Мама, ты зачем приехала? Такая дорога…
— Думаешь, я усижу дома, когда мои дочери готовы друг друга растерзать? — мама обняла её, и Марина почувствовала знакомый запах: лаванда и что‑то домашнее, тёплое. — Инга звонила. Рассказала свою версию. Теперь хочу услышать твою.
Они сидели на кухне, пили чай из старых чашек. Марина рассказывала про завещание, про подвал, про визит сестры и её угрозы.
Про Олега она рассказала тоже, хотя голос дрогнул.
— Он продал меня, мам. За пятьсот тысяч. Рассказал Инге, где я. А потом пришёл сюда и врал, что любит.
Галина Сергеевна долго молчала, глядя в чашку.
— Я виновата, — сказала она наконец.
— Ты? В чём?
— Во всём. В том, как сложились ваши отношения с Ингой. В том, что ты вышла за Олега. Во всём.
— Мама, не говори глупостей.
— Это не глупости, — Галина Сергеевна подняла на дочь глаза, и Марина увидела в них слёзы. — Я должна была рассказать тебе давно. Но боялась. Стыдилась.
Она отставила чашку и взяла Марину за руки.
— Когда мне было девятнадцать, я забеременела от человека, которого не любила. Он был старше, богаче, казался надёжным. Мои родители настояли на свадьбе. Так появилась Инга.
— Я знаю эту историю, мам.
— Не всю. Слушай дальше. Брак был несчастливым с первого дня. Муж оказался жестоким, ревнивым, бил. Бил меня. Инга росла в атмосфере страха и ненависти. Ей было семь, когда я наконец ушла. Забрала её, вернулась к родителям. Но Инга… она так и не простила. Не меня — за то, что терпела так долго. Не себя — за то, что была частью этого кошмара.
Марина слушала, затаив дыхание. Мама никогда не рассказывала об этом так откровенно.
— А потом я встретила твоего отца, Дмитрия. Он был совсем другим: добрым, мягким, заботливым. Мы полюбили друг друга. Поженились. Родилась ты. И вот тогда… — голос Галины Сергеевны дрогнул. — Тогда я совершила страшную ошибку.
Она сжала Маринины пальцы.
— Я отдала тебе всю любовь, которую копила годами. А про Ингу… забыла. Она была уже подростком, колючей, злой. Мне казалось, справится сама. А она не справилась.
— Мам, подожди…
— Дослушай. Бабушка Зина видела это. Пыталась уравновесить: любила тебя открыто, а Инге помогала деньгами, подарками. Думала, так будет справедливо. Но только усугубила. Инга решила, что её покупают. Откупаются. И возненавидела нас всех — меня, тебя, бабушку. Возненавидела, но виду не показывала. Улыбалась, играла роль любящей дочери и сестры. А внутри… — она покачала головой. — Внутри копилась чёрная злоба.
Марина вспомнила детство. Как Инга дарила ей красивые платья — и украдкой резала их ножницами. Как помогала с уроками — и «случайно» подсказывала неправильные ответы. Как обнимала на людях — и шептала на ухо гадости. Тысячи мелких жестокостей, которые Марина списывала на сестринское соперничество.
— Почему ты рассказываешь это сейчас?
— Потому что ты должна понять: Инга не остановится. Ей нужно не наследство. Ей нужна победа. Доказательство, что она лучше, достойнее, сильнее. И она пойдёт на всё, чтобы получить эту победу.
В дверь постучали. Пётр Ильич заглянул с обеспокоенным лицом.
— Марина Дмитриевна, там опять машина. Чёрная. И ещё одна за ней, белая, с надписью.
Инга приехала не одна. За её внедорожником следовал микроавтобус местного телеканала — «тарелка» на крыше, логотип на борту. Из микроавтобуса выгрузилась съёмочная группа: оператор с камерой, девушка с микрофоном, ещё двое с оборудованием.
— Что это значит? — Марина вышла навстречу.
Инга сияла. Она была в другом пальто — ярко‑красном, эффектном, и явно готовилась к съёмке.
— Сюрприз, сестрёнка! Я решила, что наша история заслуживает внимания общественности. Представляешь заголовок? «Сёстры делят сокровища предков: драма в заброшенной усадьбе». Звучит?
— Ты сошла с ума.
— Ничуть. Это называется информационное давление. Когда про тебя узнают журналисты, прятаться станет сложнее. Люди захотят знать, что в подвале. Эксперты захотят оценить. Налоговая захочет проверить. И тогда, дорогая моя сестра, тебе придётся делиться. Хочешь ты того или нет.
Марина смотрела на съёмочную группу, которая уже расставляла штативы и проверяла свет. Это был удар ниже пояса. Инга знала её слабое место: Марина ненавидела публичность, терялась перед камерами, не умела красиво говорить.
— Дочка, — раздался голос за спиной.
Галина Сергеевна вышла на крыльцо.
— Позволь мне.
Инга увидела мать и на мгновение растерялась. Это длилось секунду, но Марина заметила.
— Мама, ты что здесь делаешь?
— Приехала к младшей дочери. А заодно хочу поговорить со старшей.
Она спустилась с крыльца и подошла к Инге. Камера уже работала, оператор снимал происходящее.
— Инга, — сказала Галина Сергеевна негромко, но так, что слышали все. — Я знаю, что ты меня ненавидишь. Знаю, что винишь во всём: в несчастном детстве, в страхе, в боли. И ты права. Я виновата.
— Но Марина не виновата ни в чём, — продолжила Галина Сергеевна. — Она твоя сестра. Единственная. Другой не будет.
— Трогательно, — Инга усмехнулась, но в её глазах появилось что‑то настороженное. — Но поздно для семейных сцен, мама. Я пришла за тем, что принадлежит мне по праву.
— По праву? — Галина Сергеевна покачала головой. — Знаешь, Инга, я тоже кое‑что знаю про подвал. Бабушка рассказывала мне перед смертью. И рассказывала, почему оставила всё Марине.
— Почему же?
— Потому что Марина — единственная из нас, кто способен распорядиться этим правильно. Не продать, не разбазарить, не использовать для мести. А сохранить. Передать дальше. Как делали поколения до нас.
Инга рассмеялась.
— Красивые слова. Но в суде они ничего не стоят.
— В суде — возможно, — Галина Сергеевна обернулась к камере. — А вот перед людьми — стоят. Снимайте, снимайте. Пусть все видят, как старшая дочь пытается ограбить младшую. Пусть знают, кто такая Инга Дмитриевна на самом деле.
Оператор растерянно переглянулся с журналисткой. Инга побледнела.
— Выключите камеру, — приказала она. — Немедленно.
— Поздно, — сказала Марина, выходя вперёд. — Ты хотела публичности — получи. А теперь послушай меня. У меня есть дарственная на всё содержимое подвала. Оформлена пятнадцать лет назад, заверена нотариально. Ты не получишь ничего, Инга. Ни одной иконы, ни одной книги, ни одного кольца. Это моё. Только моё.
Лицо Инги исказилось. Маска любезности слетела, обнажив то, что пряталось под ней все эти годы: голую, беспримесную ненависть.
— Врёшь, — прошептала она.
— Хочешь проверить? — Марина повернулась к адвокату: — Григорий Максимович, вы ведь разбираетесь в законах. Подскажите своей клиентке, что имеет приоритет: дарственная или наследство?
Адвокат откашлялся.
— Дарственная. Если она оформлена надлежащим образом.
Инга развернулась к нему.
— И ты молчал?!
— Я не знал о существовании дарственной. Вы мне не говорили, — сухо ответил он.
— Потому что я сама не знала! — Инга буквально задыхалась от ярости.
— Бабка… проклятая бабка! Она всё подстроила. Всё рассчитала!
— Да, — тихо сказала Марина. — Она знала тебя лучше, чем ты сама себя знаешь.
Съёмочная группа уехала первой.
Журналистка что‑то быстро говорила по телефону, оператор сворачивал оборудование с виноватым видом. История, за которой они приехали, оказалась совсем не той, что им обещала Инга. Адвокат Григорий Максимович сухо попрощался и сел в машину.
Было видно, что он недоволен: клиентка подставила его, утаив важную информацию. В юридическом мире репутация стоит дорого, и он только что едва не потерял свою.
Инга осталась одна посреди двора. Красное пальто, ещё недавно казавшееся эффектным, теперь выглядело нелепо — яркое пятно на фоне серого неба и почерневших от времени заборов.
— Ты думаешь, победила? Думаешь, это конец?
— Я не хочу ссориться, Инга, — ответила Марина. — Никогда не хотела.
— Зато я хочу, — Инга шагнула к ней, и в её глазах блеснули слёзы. Не от горя — от бешенства. — Всю жизнь, Маринка. Всю жизнь я была второй. Второй дочерью, второй внучкой, второй во всём. Мама смотрела только на тебя. Бабка — только на тебя. Даже отчим, твой драгоценный папочка… — Инга горько усмехнулась. — Любил тебя больше. Хотя я старалась. Господи, как я старалась ему понравиться.
Голос Инги сорвался. Она стояла, сжав кулаки, и дрожала — то ли от холода, то ли от эмоций, рвущихся наружу.
Галина Сергеевна шагнула к старшей дочери:
— Инга…
— Не трогай меня! — та отшатнулась. — Не смей меня жалеть. Я не хочу вашей жалости, не хочу ваших объяснений. Я хочу справедливости.
— Справедливости? — переспросила Марина. — Ты называешь справедливостью — ограбить меня? Натравить журналистов? Подкупить моего мужа?
— Да, — прошипела Инга. — Потому что ты получила всё, ничего не заслужив. Ты родилась — и тебя сразу полюбили. А я…
Инга всхлипнула.
— А я семь лет жила в аду. Семь лет слушала, как отец орёт на мать, как бьёт её по ночам. Семь лет засыпала под звуки ударов и плача. И потом, когда мы ушли, когда я думала, что кошмар закончился, появилась ты. Маленькая, розовая, идеальная. И все забыли про меня.
Марина слушала, и что‑то внутри неё надламывалось. Она никогда не видела сестру такой — без маски, без брони, без сарказма. Перед ней стояла не взрослая успешная женщина, а израненная девочка, которая всю жизнь кричала о помощи и которую никто не слышал.
— Инга… — Марина сделала шаг вперёд. — Мне так жаль. Я не знала.
— Конечно, не знала. Откуда тебе знать? Ты росла в любви и заботе. А я… — Она махнула рукой. — Неважно. Уже неважно.
Инга развернулась и пошла к машине.
— Марина, — Марина хотела окликнуть её, остановить, но мама мягко сжала её локоть. — Дай ей уйти. Сейчас она не услышит.
Чёрный внедорожник взревел мотором и умчался, подняв облако пыли.
Марина и Галина Сергеевна остались вдвоём посреди двора.
— Я не знала, что ей было так плохо… — прошептала Марина.
— Никто не знал. Инга умеет прятать боль. Научилась ещё в детстве.
— И что теперь делать?
Мама вздохнула:
— Ждать. Когда человек ранен так глубоко, ему нужно время. Может быть, много времени.
продолжение