На четвёртый день к воротам подъехала машина. Марина услышала гудок и замерла посреди кухни с чашкой в руках. Сердце оборвалось: она узнала этот сигнал. Три коротких, один длинный. Так всегда сигналил Олег.
Она вышла на крыльцо. У ворот стоял их старый седан, серебристый, с вмятиной на заднем крыле, которую они так и не удосужились выправить. За рулём сидел муж.
Они ведь ещё не развелись официально.
Пётр Ильич уже шёл к воротам, но Марина окликнула его:
— Подождите. Это… это мой муж. Пустите его.
Олег въехал во двор и вышел из машины. Выглядел он скверно: небритый, осунувшийся. Совсем не похож на того уверенного в себе мужчину, который четыре дня назад кричал ей: «Езжай на свою помойку».
— Марина, — сказал он хрипло. — Нам надо поговорить.
Она молча развернулась и пошла в дом. Олег последовал за ней.
На кухне он остановился, оглядываясь с плохо скрываемым удивлением.
— Ничего себе, — пробормотал он. — А я думал, тут развалюха какая‑нибудь.
— Зачем ты приехал?
Олег сел на стул, потер лицо ладонями. Марина заметила, что руки у него дрожат.
— Я был неправ. Наговорил тебе гадостей. Сам не знаю, что на меня нашло.
— Ты ушёл к Наташе?
— Нет. То есть… — он запнулся. — Я был у неё в тот вечер. Но ничего не было. Мы просто разговаривали.
— Олег, я не дура.
— Хорошо, хорошо, — он вскинул руки. — Было. Один раз, полгода назад. Я пьяный был, она… Неважно. Это ошибка. Я её не люблю. Я тебя люблю.
Марина смотрела на мужчину, с которым прожила восемь лет.
Они познакомились на корпоративе, когда ей было двадцать семь, а ему — тридцать два. Он казался таким надёжным: спокойный, уравновешенный, с хорошей работой и планами на будущее. Они поженились через год. Мечтали о детях. О собственном доме, о путешествиях.
А потом что‑то сломалось. Медленно, незаметно, как ржавчина разъедает железо.
— Ты сказал, что я не могу родить ребёнка, — произнесла она тихо. — Ты знаешь, как мне было больно это слышать.
— Марина…
— Три выкидыша, Олег. Три. Я лежала в больнице, а ты приходил на десять минут и жаловался, что на работе проблемы. Я плакала по ночам, а ты отворачивался и засыпал. И после всего этого ты обвиняешь меня?
Голос сорвался. Марина отвернулась к окну, чтобы он не видел её слёз. За окном Пётр Ильич колол дрова — методично, спокойно, будто в мире не существовало никаких драм.
— Я знаю, — сказал Олег у неё за спиной. — Я виноват. Я был эгоистом. Думал только о себе. Но когда ты ушла, когда я увидел записку… Марина, я не могу без тебя.
Она обернулась. Он сидел, сутулившись, как побитая собака. Жалкий. Раздавленный.
Часть её — та, которая восемь лет верила в их брак, — хотела подойти, обнять, простить. Начать сначала. Но другая часть, новая, незнакомая, молчала и наблюдала.
— Как ты меня нашёл? — спросила она.
— Позвонил твоей маме. Она сначала не хотела говорить, но я умолял. Сказал, что люблю тебя, что хочу всё исправить.
— А Инга? Ты с ней разговаривал?
Олег замялся. Это была секундная заминка, но Марина её заметила.
— Олег?
— Она позвонила вчера. Спрашивала, где ты. Я сказал, что не знаю.
— Но ты ей рассказал. Про Заречье. Откуда ты… — он осёкся, и по его лицу Марина поняла: попала. — Ты рассказал моей сестре, где я нахожусь. После всего, что между нами было.
— Марина, я не… Думал…
— Ты никогда не думаешь, — она ударила ладонью по столу, и от этого звука оба вздрогнули. — Ты просто делаешь, а потом пусть другие разгребают последствия.
Олег встал. В его глазах появилось знакомое выражение — то самое, которое предшествовало их худшим ссорам.
— Хорошо, — сказал он холодно. — Если ты так хочешь, давай начистоту. Да, я рассказал Инге. Знаешь, почему? Потому что она предложила мне деньги. Много денег. За информацию о тебе и об этом участке.
Марина почувствовала, как пол уходит из‑под ног.
— Сколько?
— Пятьсот тысяч. Сразу, наличными. И ещё столько же, когда она… — он замолчал.
— Когда она что?
Олег отвёл глаза.
— Когда она получит то, что здесь спрятано.
Мир рушился. Медленно, по кусочкам, как карточный домик под порывом ветра. Мужчина, которому она доверяла, которого любила, продал её родной сестре. За деньги. За проклятые бумажки.
— Уходи, — сказала Марина.
— Марина, послушай…
— Уходи! — закричала она так, что голос эхом отразился от стен. — Убирайся! И не смей возвращаться!
Олег шагнул к ней, и она схватила со стола первое, что попалось под руку, — старый чугунный утюг, стоявший здесь как украшение.
— Я сказала: уходи.
Он поднял руки, пятясь к двери.
— Ладно, ладно. Ухожу. Но ты ещё пожалеешь. Одна, в глуши, без денег, без работы… Посмотрим, как ты запоёшь через месяц.
Дверь хлопнула. Через минуту взревел мотор, и машина уехала.
Марина опустилась на пол посреди кухни. Утюг выпал из рук, больно ударив по ноге. Она не заметила. Слёзы текли по щекам — горячие, злые, очищающие.
Так и нашёл её Пётр Ильич: сидящую на полу, обхватив колени руками.
— Марина Дмитриевна… — он осторожно присел рядом. — Давайте‑ка я вам чаю заварю. С травками, успокаивающий.
Она кивнула, не в силах говорить. Старый сторож возился у печки, гремел чайником, что‑то бормотал себе под нос. Эти простые звуки постепенно возвращали Марину к жизни.
— Пётр Ильич, — сказала она наконец, — вы знали мою бабушку. Она когда‑нибудь рассказывала вам про семью?
— Немного, — сказал он. — Говорила, что жизнь у неё была непростая, что много потеряла. И что боится за вас. За внучку свою.
— За меня? Почему?
Он поставил перед ней чашку с травяным отваром.
— Говорила: «Маринка у меня добрая слишком, доверчивая, её обидеть легко». А ещё говорила: «Волки вокруг неё кружат. И самый страшный волк — тот, кто ближе всех».
Марина подняла на него глаза.
— Она имела в виду Ингу?
— Не знаю, — Пётр Ильич покачал головой. — Может, Ингу. А может, кого другого. Зинаида Павловна умела говорить загадками.
За окном темнело. Ещё один день подходил к концу. А где‑то там, в большом мире, Инга уже ехала сюда — забрать то, что считала своим по праву.
Марина допила чай и встала.
— Пётр Ильич, мне нужна ваша помощь. Сестра скоро будет здесь. И я должна быть готова.
Всю ночь Марина не спала. Сидела в подвале при свете керосиновой лампы, перебирая документы, пытаясь понять масштаб того, что оставила ей бабушка. К утру картина стала яснее — и страшнее.
Коллекция в подвале насчитывала более трёхсот предметов. Иконы XV–XVIII вв. — двадцать семь штук. Книги — рукописные, первопечатные, редчайшие издания — сто сорок три. Фамильные драгоценности — в отдельной шкатулке: броши, кольца, серьги с камнями, которые даже неопытный глаз определял как настоящие.
И документы: родословные, письма, дневники, уходящие корнями в XVII век. По самым скромным подсчётам, всё это стоило десятки миллионов. Возможно — сотни.
Теперь Марина понимала, почему бабушка так тщательно всё скрывала. Почему меняла фамилии, заметала следы, никому не доверяла. Одна неосторожность — и семью бы ограбили. Или того хуже.
И вот теперь об этом узнала Инга.
Марина поднялась наверх, когда солнце уже стояло высоко. На крыльце её ждал Пётр Ильич с озабоченным лицом.
— Машина едет, — сказал он. — Чёрная, дорогая. Минут через десять будет здесь.
— Это она. Инга. Пускать?
Марина задумалась. Можно было не пускать — это её земля, её право. Но тогда Инга вернётся с юристами, полицией, бог знает с кем ещё. Лучше встретиться лицом к лицу. Выяснить, чего сестра хочет на самом деле.
— Пустите. Но будьте рядом.
Чёрный внедорожник остановился у ворот ровно через восемь минут. Инга вышла первой — всё в том же пальто цвета топлёного молока, на каблуках, совершенно неуместных для деревенской грязи. За ней выбрался мужчина — высокий, широкоплечий, в строгом костюме. Телохранитель? Юрист? Марина не знала.
Сёстры встретились посреди двора.
Инга улыбалась той самой улыбкой, которую Марина ненавидела с детства: снисходительной, победной.
— Маринка, — протянула она, почти пропевая. — Ну надо же, ты и правда здесь поселилась. В этой глуши. Среди этих…
Она с лёгким презрением оглядела заросший сад, развалины.
— Что тебе нужно, Инга?
— Поговорить. По‑семейному, по‑сестрински. Можем мы зайти в дом?
Марина покачала головой.
— Говори здесь.
Улыбка Инги дрогнула, но не исчезла.
— Хорошо. Тогда сразу к делу. Я знаю, что здесь хранится. Знаю про подвал, про коллекцию, про документы. И знаю, что по закону половина этого принадлежит мне.
— С чего вдруг? Бабушка оставила участок мне. Всё, что на нём находится, тоже моё.
— Не совсем, — вмешался мужчина в костюме. — Позвольте представиться: Григорий Максимович, адвокат. Дело в том, что предметы искусства, антиквариат и ценные бумаги, найденные на унаследованной территории, могут быть оспорены другими наследниками как незавещанное имущество.
— Что?
— Проще говоря, — Инга шагнула ближе, — бабуля оставила тебе землю. Но она не указала в завещании содержимое подвала. А значит, оно делится между наследниками поровну.
Марина почувствовала, как земля качнулась под ногами. Она не думала об этом. Не знала, что закон может работать так.
— Ты блефуешь.
— Ничуть. — Григорий Максимович слегка улыбнулся. — Мы можем подать в суд и заморозить все активы, пока идёт разбирательство.
— А можем… — Инга сделала паузу, наслаждаясь моментом, — договориться по‑хорошему.
— Что ты предлагаешь?
— Пятьдесят на пятьдесят. Ты получаешь землю и половину содержимого. Я получаю вторую половину. Все довольны, никаких судов.
Марина смотрела на сестру и пыталась понять: это правда или очередная манипуляция? Инга всегда умела манипулировать. С детства выкручивала ситуации так, чтобы выйти победительницей.
— Дай мне подумать.
— Сколько? День? Два?
Инга переглянулась с адвокатом. Тот едва заметно кивнул.
— Хорошо. Два дня. Но учти, Маринка: если откажешь, я пойду в суд. И тогда ты потеряешь всё. Потому что у меня есть ресурсы, связи и хорошие юристы. А у тебя — только развалюха в глуши и ни копейки денег.
Она развернулась и пошла к машине. На полпути остановилась и обернулась:
— Кстати, твой муж звонил мне сегодня утром. Просил денег. Сказал, что ты его выгнала, и он на мели. Жалкий человечишка. Хочешь совет? Разводись побыстрее. Такие, как он, тянут на дно.
Машина уехала, оставив после себя облако пыли и горькое послевкусие.
Марина стояла посреди двора, глядя вслед чёрному внедорожнику. Внутри было пусто. Олег просил денег у Инги. Её муж унижался перед её сестрой. Восемь лет брака превратились в пепел, который ветер развеивал прямо у неё на глазах.
— Марина Дмитриевна, — тихо позвал Пётр Ильич. — Не верьте ей. Зинаида Павловна предупреждала: сестра будет хитрить. Будет врать. Нельзя ей доверять.
— А если она права? Насчёт закона?
Старик покачал головой.
— Я в законах не разбираюсь. Но знаю одно: Зинаида Павловна была мудрой женщиной. Она бы не оставила лазейку. Должно быть что‑то ещё. Что‑то, о чём сестра ваша не знает.
Марина вернулась в дом. Достала бабушкино письмо и перечитала его снова.
«Береги себя от Инги. Она знает больше, чем показывает».
Знает — но не всё.
Она спустилась в подвал. Прошла вдоль полок, разглядывая корешки книг, оклады икон, позолоченные рамы портретов. Где‑то здесь должна быть подсказка. Бабушка не могла оставить её без защиты.
На дальней стене висел большой портрет — мужчина средних лет в мундире, с орденами на груди. Под портретом табличка: «Князь Николай Андреевич Долгорукий. 1880–1918».
Прадед. Тот самый, что женился на Антонине ради денег и погиб после революции.
Марина вгляделась в лицо на портрете: строгие черты, тёмные глаза, высокий лоб. В нём было что‑то знакомое — то ли линия скул, то ли разлёт бровей. Фамильное сходство, протянувшееся через поколения.
И тут она заметила…
продолжение