Часть 10. Глава 74
Буран до мозга костей ненавидел, когда его заставляли что-либо делать. Само это чувство – давление извне, чужая воля, нависающая над собственной – вызывало в нем глухую, первобытную ярость. Это было слишком похоже на те годы, выжженные кислотой в памяти и проиллюстрированные партаками, когда он, двадцатилетний пацан по кличке «Буран», впервые переступил порог исправительной колонии в Мордовии.
Там, в мире, сжатом до размеров зоны, обнесенной колючкой, пришлось не жить, а выживать, отвоевывая каждый день кулаками, железной волей и острой заточкой. Авторитет здесь не дарили – его выгрызали, оплачивали собственной и чужой кровью и болью. И когда на него, страшно избитого, но не сломленного после очередной «разборки», наконец обратил внимание сам смотрящий, в этом не было ничего, кроме холодного любопытства хищника, увидевшего стойкого зверя.
Дважды за те первые полтора года Буран оказывался на той тонкой, зыбкой грани, где жизнь и смерть становятся почти неразличимы. Один раз – от заточки в живот, когда мир сузился до белой стены и жгучего холода, разливающегося внутри. Второй – от «проверки на вшивость» со стороны администрации, когда в карцере, в кромешной тьме и тишине, начинаешь слышать шепот собственного рассудка, готового сорваться. Но он выстоял. Не сломался. Закалился, как обезличенная сталь, отбросив все лишнее – сомнения, жалость, страх.
Поэтому, когда к нему в очередной раз подошли с ледяными лицами и сказали: «Тебя хочет видеть сам Мартын. В котельной», – внутри всё оборвалось. Он знал, что в той пропахшей гарью и ржавчиной котельной смотрящий любил «решать вопросы» окончательно. Предположение было одно, простое и безвыходное: сначала замочат тихо, без шума, а потом вынесут ночью подальше, к забору, и бросят, как мешок с мусором. С понтом поскользнулся на ровном месте, и насмерть. Мысленно Буран уже прощался с этим жестоким миром, что выковал из него нового человека.
Но Мартын, к оглушающему удивлению молодого сидельца, не стал на него наезжать. Тот сидел на резном, изготовленном специально для него местным умельцем стуле, курил, и его прищуренный взгляд оценивал не добычу, а инструмент.
– Я долго за тобой присматривал, – хрипло произнес Мартын. – Ты правильный пацан. Не каждый гнется, но и не каждый ломается. Предлагаю войти в бригаду. Будешь работать на меня.
Это был не приказ, а предложение, от которого нельзя отказаться. Ну, а дальше началась другая жизнь, со своими законами, иерархией и возможностями. Но те первые, животные ощущения бесправия, когда каждый конвоир мог толкнуть тебя прикладом, каждый приказ администрации был законом, врезались в память навсегда. Они сидели глубже костей, словно осколки той самой колючей проволоки, что впивается в плоть тех, кто пробовал рвануть на волю, разрывая кожу и мышцы в кровавую бахрому. С тех пор любое принуждение отзывалось в Буране старой, незаживающей болью.
Вот и теперь, пока бронированный «Мерседес», темный, как его мысли, бесшумно плыл по вечернему Санкт-Петербургу, оставляя за собой отражения фонарей в мокром асфальте, Буран мрачно смотрел в окно, но не видел ни позолоты Адмиралтейства, ни разводных мостов. Его мысли бились, как птицы о стекло, пытаясь найти выход.
Первым, инстинктивным порывом была ярость – слепая, всесокрушающая. Он хотел приказать бригадирам, чтобы те подняли на уши всю братву, все связи, от бомжей в подворотнях до чиновников в кабинетах. Чтобы его люди, словно стая свирепых гончих псов, кинулись по всем следам, выгребли все притоны, надавили на всех «шестерок» и «барыг». Чтобы Сухого нашли и приволокли к его ногам живым или мертвым, неважно. Жар этой ярости почти опалил ему горло.
Но годы, проведенные не в зоне, а в другой, более сложной системе – власти и ответственности, – заставили его сделать мучительную паузу. Он стиснул челюсти, загнав рык внутрь. Логика, холодная и беспристрастная, как скальпель, вскрыла тщетность замысла. «Не получится, – признался он себе с горечью. – Спешка – враг». Может, киллера и найдут. На него уже объявлена охота, каждый в городе теперь заинтересован в его голове: награда обещана хорошая. Но на это нужно время, которого у него просто нет: киллер дал всего сутки.
Если начать давить со всех сторон, Сухой, как затравленный волк, почует облаву. Он уйдет в глубокое подполье или, что страшнее, обозлится окончательно и сделает свой ход где-то, где его не ждут. В толпе у театра? В пробке на набережной? Возле дома Ларисы? Непредсказуемость делала киллера слишком сильным.
Авторитет помнил, сколько заданий выполнил для него Сухой через подполковника Савина. Много и разных. Причём всегда исполнитель проявлял фантазию, и оставалось лишь удивляться тому, как он всё проворачивал. Значит, теперь тоже даже не стоит пытаться предугадать его действия.
Буран с силой сжал кулаки. Его буквально затрясло от бессильного гнева. Картина стала кристальной, и от этой ясности стало еще мучительнее. Сухой узнал про его дочь Ларису и про сестру Александру не через наводку. Он проник на дачу. Пока Буран, опьяненный редким чувством покоя и семейного уюта, беспечно разговаривал с сестрой на кухне, за окном притаился киллер. Он слышал их разговор о Ларисе, о ее беременности, – ни одного слова, видать, не пропустил.
Но кого винить? Охрану? Они ждали у машин, как им и было приказано: «На территорию не соваться, ждать снаружи». Виноват был он один. Буран сам, желая на час отгородиться от своего мира, создал слепую зону. Его собственная потребность в иллюзии нормальной жизни открыла дверь для угрозы.
Когда машина, мягко зашипев тормозами, подкатила к мощным кованым воротам его особняка, Буран даже не повернул головы. Он резко, сквозь зубы, бросил в пространство между сиденьями:
– Разворачивайся. Не заезжаем. Едем к комитету по здравоохранению.
Водитель, не задавая вопросов, тут же снова мягко нажал на педаль газа. Глава службы безопасности Матрос, сидевший справа, лишь тяжело взглянул на шефа в зеркало заднего вида, но промолчал с каменным лицом. В голосе авторитета звучала та самая сталь, что не допускала дискуссий.
И пока «Мерседес» снова нырнул в поток машин, вор в законе начал продумывать каждый шаг, каждое слово. Разговор с сестрой предстоял тяжелый. Александра Максимовна наверняка окажется в шоке от услышанного. Их недавнее потепление отношений было хрупким, как первый лед. Годы отчуждения, ее тихое, непреходящее осуждение – все это висело между ними незримой, но прочной стеной. Она никогда не забывала, кем стал ее младший брат, и это знание сидело в ней занозой, которую не вытащить.
Её следовало предупредить. Подготовить. Но как? Буран достал из внутреннего кармана смартфон. Набрал номер.
– Саша, здравствуй, – его голос прозвучал в трубке сухо, отрывисто, без эмоциональных окрасов.
– Да? Что случилось? – её ответ был мгновенным, и в нем уже звенела тревога.
– Тема одна для разговора нарисовалась. Серьезная. Я скоро буду у тебя, – он говорил, отчеканивая слова. – Но сначала просьба. Важная.
– Какая просьба? – ее тон стал осторожным, отстраненным. Стена между ними выросла мгновенно.
– Позвони Ларисе. Сейчас же. Попроси ее приехать к тебе. Скажи, что… что у тебя проблемы с электричеством, щиток замкнуло, ты одна, разобраться не можешь. Генератор не запускается. Что-нибудь в этом роде.
В трубке повисла тяжелая пауза. Буран слышал учащенное дыхание сестры.
– Зачем? Ради бога, скажи, что происходит? – ее голос дрогнул, в нем прозвучал настоящий страх. Не за себя – за Ларису, за хрупкий порядок тихого мира.
– Пока ничего не случилось. Но нужно, чтобы она была с тобой, – брат избегал прямого ответа, зная, что паника – плохой союзник. – Я приеду, и все объясню.
– Ты… Ты приедешь ко мне? Сейчас? Но Лариса… Она же будет там! – в ее голосе послышался почти ужас от мысли об этой вынужденной встрече, от столкновения двух ее вселенных, которые она так тщательно разделяла.
– Так нужно, Саша, – его голос опустился на полтона, став низким, неоспоримым. В нем звучала вся тяжесть его мира и неизбежность того, что предстоит сделать. – Так нужно. Без вариантов.
И, не дав ей возможности возразить, задать еще один мучительный вопрос, он нажал на красную иконку. Связь прервалась, оставив в тишине салона лишь гул двигателя и тяжелое дыхание самого Бурана.
Всю оставшуюся дорогу до здания комитета по здравоохранению он сидел, откинувшись на кожаном сиденье, чернее грозовой тучи, копившейся над Финским заливом. Его лицо было непроницаемой маской, но внутри бушевал настоящий шторм: ярость от собственной беспечности смешивалась с леденящим страхом за тех, кого не должен был подпускать близко, а поверх этого кипел холодный, безжалостно логичный анализ ситуации, ища выход в безвыходном положении.
Буран снова чувствовал ту самую колючую проволоку – не вокруг зоны, а вокруг самого себя, вокруг тех немногих островков человечности, которые он, вопреки всему и всем правилам своего мира, позволил себе сохранить. И теперь ему предстояло, как тогда, в душной котельной, снова пройти по острому краю, но цена возможной ошибки измерялась уже не только его одной жизнью, а тем, что было для него дороже любой «понятой» власти и денег.
Авторитет не сомневался ни на секунду, что сестра выполнит его просьбу. Она могла его бояться, осуждать, но в критический момент инстинкт крови и доверия к его невербальному приказу, произнесенному таким тоном, срабатывал безотказно. Потому он и приказал Матросу немедленно ехать к строгому серому зданию комитета, где работала Лариса.
Здесь пришлось прождать около часа, и Буран провел это время в абсолютной неподвижности, лишь его взгляд, скользя по фасаду, отмечал каждую выходящую фигуру. Наконец дочь появилась – деловая, собранная, в элегантном пальто. Села в свой здоровенный внедорожник, чёрный и неповоротливый, как медведь, и, тронувшись с места, поспешила прочь из города, даже не взглянув в зеркала заднего вида.
– За ней, – коротко приказал Буран, не отводя глаз от удаляющихся задних фонарей. – Слишком не приближаться. Четыре машины между нами.
Подчинённые молча выполнили приказ, и бронированный «Мерседес» плавно тронулся следом, растворяясь в вечернем потоке машин.
Всю дорогу до дачного посёлка кортеж криминального авторитета, состоящий из трех мощных автомобилей, неотступно следовал за машиной Байкаловой. Она же, озабоченная тревожной новостью о том, что у бабушки внезапно отключилось электричество (а это в их современном доме автоматически означало, что не действует и отопительная система – не работает электророзжиг в газовом котле), спешила, обдумывая возможные неполадки, и плотную слежку не замечала, принимая черные машины за часть обычного трафика. Ее мысли витали вокруг бытовых проблем, далеких от криминальных бурь.
Спустя примерно час, когда сумерки окончательно сгустились в ночь, Лариса свернула с асфальта на знакомую грунтовую дорогу и завела внедорожник во двор бабушкиного дома. Не прошло и пяти минут, как кортеж Бурана остановился у тех же ворот, но снаружи, блокируя проезд и рассредоточившись так, чтобы перекрыть все подходы.
– Оцепить дом и участок по периметру, – приказал авторитет, уже открывая дверь. – Вы двое внутри периметра. Остальные – снаружи, полный контроль. Если что – сразу мне сообщать.
После этого он сам вышел из «Мерседеса» в прохладный ночной воздух, пахнущий прелой листвой и дымком из дачных труб. Не оглядываясь на своих людей, которые моментально растворились в темноте, Буран уверенным шагом направился к калитке дачного домика. Достал из кармана ключ (его дала сестра во время недавнего визита, когда они пытались нащупать пути друг к другу), открыл щеколду, прошел по расчищенной от снега тропинке и вошёл внутрь, не постучав.
В прихожей снял дорогие замшевые ботинки, аккуратно повесил на вешалку тяжелую кожаную куртку и в одних носках, бесшумно, как призрак, оказался на пороге освещенной кухни. Здесь его встретили две пары глаз. Одна – сестры – была полна настороженного ожидания и нервного напряжения, будто она ждала разряда молнии. Вторая – Ларисы – выражала сначала чистое удивление, а затем быстро переходящее в возмущение и испуг от такой наглости.
– Вы кто такой? Что вы здесь делаете? Как вы сюда попали? – спросила она, инстинктивно делая шаг назад, к столешнице, где лежал мобильный телефон. Ее голос звенел не страхом, а скорее гневом от вторжения в семейное пространство.
– Ларочка, не нервничай, пожалуйста, тише, – первой пришла в себя после секундной, но тяжелой паузы Александра Максимовна. Она подняла руку, успокаивающе направляя ладонь в сторону внучки, а свой взгляд, полный невысказанной боли и решимости, устремила на брата. Её лицо было мертвенно-бледным, но голос она заставила звучать ровно. – Этот человек тебе не причинит вреда. Поверь мне. Он здесь, чтобы помочь. Познакомься, милая. Это Фёдор Максимович Байкалов. Твой родной отец.
Слова повисли в теплом воздухе кухни, словно осколки разбитого хрусталя, и время на миг остановилось. Лариса замерла, её широко распахнутые глаза, такие же серые и глубокие, как у вошедшего мужчины, метались от бабушки к незнакомцу, безуспешно пытаясь найти в этой фразе хоть крупицу абсурда или шутки. Она видела перед собой суровое, иссеченное жизнью лицо, непроницаемый взгляд и чувствовала исходящую от него волну абсолютной, незнакомой ей власти. И в этих глазах, в линии скул, в самом его молчаливом присутствии она с леденящим душу потрясением начала смутно узнавать что-то знакомое, отдалённо напоминающее саму себя.