Часть 10. Глава 73
Декабрь неумолимо приближался к концу, и даже здесь, в прифронтовой полосе, где время измерялось не днями, а сменой дежурств и поступлением раненых, ощущалось не просто холодное, снежное дыхание первого зимнего месяца, а приближение самого любимого всеми праздника. Понимая, что пациентам, запертым в четырех стенах палат между болью и надеждой, как никогда нужна хоть капля обычной, мирной радости, ВРИО начальника прифронтового госпиталя Дмитрий Соболев дал добро на скромную подготовку к Новому году.
Идею подала та самая повариха Маруся, которую давно уже прозвали «кошачьей барыней» за особую любовь к этим животным. Несколько дней назад, когда Дмитрий обедал, она, некоторым образом нарушая субординацию и действуя через голову своего непосредственного начальника, подошла к военврачу.
– Товарищ майор, да что ж это за жизнь у нас такая бесцветная, – запричитала она, теребя накрахмаленный фартук. – Люди кровь за Родину проливают, а у них и праздника-то в году никакого. Давайте хоть одну ёлочку поставим и нарядим. Хоть маленькую. Можно прямо тут, у нас в столовой.
Соболев, погруженный в сводки и ведомости, сначала отмахнулся: хлопоты, расходы, кому это надо… Да и у самого него настроение из-за расставания с доктором Прошиной было далёким от радостного. Но вечером того же дня, совершая обход, Дмитрий поймал на себе взгляд молоденького бойца, оставшегося без ноги, который целыми днями смотрел в потолок, и сдался. Вспомнил, что моральный дух помогает выздоравливать и возвращаться на фронт или, если уж первое невозможно, к обычной жизни.
Дмитрий выделил, под свою ответственность, немного денег из бюджета. Военврач Жигунов и шофер Семён, рискуя попасть под вражеские беспилотники, которые нет-нет, да и залетали так далеко за «ленточку», съездили в райцентр, что в сорока километрах. Вернулись они на «Урале», покрытом грязью по самую крышу, но весьма довольные тем, что смогли сделать.
– Добыли! – отрапортовал Денис, распахивая брезент в кузове. – Пять штук! Живые, колючие, а пахнут как! Дима, ты понюхай только!
Соболев улыбнулся. Ёлочки, привезённые из городка, были и правда маленькие, кривоватые, будто их везли сюда под обстрелом и трясли, но зато настоящие. Их запах – резкий, хвойный, невероятно чистый – мгновенно разнесся по госпитальному двору, вызвав у всех, кто его почуял, щемящее чувство воспоминаний о доме. Не забыли командировочные и про украшения: купили несколько наборов на местном предновогоднем базаре, чтобы не пришлось возиться с самоделками.
Украшения, – шарики разных размеров и яркой расцветки, электрические гирлянды бережно развесили на каждой ёлочке, постаравшись разделить «богатство» так, чтобы каждой хватило понемногу. В хирургическом отделении, где лежали самые тяжелые, главную ёлку украсили ещё и стерильными бинтами, скрученными одной из санитарок в причудливые банты, и ватой, растянутой в лёгкую, воздушную паутину. Получилось немного странно, зато трогательно и красиво.
Пятое, самое пушистое деревце поставили в столовой. Здесь планировалось скромное празднование для всего медперсонала, кто не был на дежурстве. Повариха Маруся с утра 31 декабря превратилась во нештатного кухонного полководца. Казалось, она двигалась в три раза быстрее обычного. Пар от котлов с приготовляемыми блюдами застилал помещение молочно-белой дымкой. Шкворчала на сковородах тушеная говядина, сдобренная лавровым листом и томатной пастой из стратегических запасов. В огромном чане булькал компот из сухофруктов – яблок, груш и изюма, распространяя кисло-сладкий аромат. А главным сюрпризом должен был стать… холодец. Маруся три дня колдовала над свиными ножками, и теперь огромное ведро с прозрачным, застывшим золотом стояло на холоде, дожидаясь своего часа. Праздничный ужин, конечно, предполагался скромным по сравнению с тем, какой можно было организовать в глубоком тылу, но и здесь он воспринимался, как нечто особенное.
Соболев, обходя отделения, не мог не улыбнуться. Вид этих небольших, украшенных всем, что нашлось, ёлочек в палатах делал что-то невероятное. Бойцы, даже самые угрюмые, поглядывали на них с улыбками. Один сержант с перебинтованной грудью долго смотрел на мишуру, а потом тихо сказал соседу: «А у меня у внучки такая же блестящая была на прошлом новогоднем утреннике в детском саду». И в палате на секунду стало очень тихо. Но это была уже не тягостная тишина отчаяния, а светлой, хоть и немного болезненной из-за невозможности оказаться с близкими, памяти.
Гардемарин, помогавший наряжать ёлку в хирургическом отделении, удовлетворенно констатировал:
– Правильное дело затеяли, Дим. Смотри, даже воздух другой. Чувствуешь? – и пропел шутливо: – Новый год к нам мчится, скоро всё случится.
Соболев кивнул. Он чувствовал то же самое. Благодаря маленьким ёлочкам атмосфера в госпитале стала светлее, радостнее. К обеду 31 декабря, когда подготовка была в самом разгаре, а в воздухе уже явственно витало предвкушение (сквозь привычные запахи медикаментов всё сильнее пробивались ароматы готовящейся еды, и пациентов также предстояло порадовать), с передовой привезли двоих бойцов. Санитары на носилках внесли их в приемный покой с обычной срочностью. Военврач Жигунов и дежурная медсестра поспешили к ним, уже мысленно готовясь к осмотру ранений.
Но быстро выяснилась странная картина. Ни крови, ни очевидных повреждений. Оба молодых парня, бледные как полотно, стонали и корчились от боли в животе.
– Что случилось? – строго спросил Денис, пальпируя живот первому.
– Товарищ капитан… – простонал тот, едва открывая глаза. – Отравились мы, кажись…
– Чем?
Выяснилось, что накануне их небольшое подразделение, занимавшее спокойный участок, получило неожиданную посылку из тыла – от шефов с какого-то завода. В ящике, среди прочего, оказалось несколько больших банок тушенки собственного производства, крупа и… трехлитровая банка маринованных грибов. Оказались они хрустящие, душистые, с луком и перцем.
На радостях, в предвкушении скорого праздника, бойцы устроили небольшой пир, решив оставить грибочки на новогоднюю ночь. А эти двое, самые молодые и голодные, не выдержали, потихоньку открыли банку и слопали всё, что было. Причем не просто, а навернули с огромным количеством черного хлеба. Организмы, месяцами сидевшие на скудном пайке, просто взбунтовались против такого жирно-остро-грибного удара. Результат – пищевое отравление, или, как метко выразился потом Гардемарин, «диарея ротного масштаба».
Соболев покачал головой, балансируя между сочувствием и досадой.
– Ну, ребята, праздник вам теперь обеспечен, – пробурчал он, но без злобы. – В терапию обоих. Капельница, промывание, диета. С наступающим, парни.
Бойцов, стыдливо отворачивавших лица, унесли. Инцидент добавил хлопот, но в целом даже разрядил обстановку – персонал посмеивался над незадачливыми гурманами, а история про «грибное отравление под Новый год» мгновенно облетела госпиталь, став поводом для шуток.
Вечер наступил ранний, зимний. В палатах зажгли лампы ночного освещения. Включили гирлянды на ёлочках. Незадолго до полуночи все служащие прифронтового госпиталя собрались в столовой. Столы были сдвинуты, чтобы получился один, большой и длинный. У стены переливалась огоньками та самая пушиста ёлочка, а на столах дымились тарелки с разными вкусностями, среди которых виднелись ломти студня. Было шумно, тесно и по-домашнему уютно. Маруся, красная от жара и счастья, принимала комплименты. Гардемарин разливал «лечебный крепкий напиток», строго по норме – лишь бы символически отметить праздник.
Соболев, на правах начальника восседая во главе стола, чувствовал странную смесь усталости и душевного подъема. Он смотрел на этих людей – уставших, но сейчас улыбающихся и воодушевлённых, и понимал, что должен произнести какие-то хорошие, проникновенные слова. Поднять тост за уходящий год, за победу, которая обязательно будет, а третий, не чокаясь – за тех, кого нет. Слова крутились в голове, но никак не складывались в речь. Он взял свою рюмку, обвёл взглядом затихающее помещение. Все смотрели на него с ожиданием.
– Товарищи… – начал он, и в этот самый момент скрипнула дверь.
Со стороны холодного темного коридора в столовую вошла она. Доктор Прошина. Она была в заснеженной камуфляжной куртке, с небольшим рюкзаком за плечом, и на её щеках играл румянец от мороза. Катерина остановилась у самого порога, робко, почти несмело, будто не решаясь нарушить общую картину праздника. Снежинки таяли в её тёмных волосах, выбившихся из-под вязаной шапки, сверкая в свете ламп.
Разговоры за столом мгновенно стихли. Все замерли, обернувшись на гостью. Гардемарин, подносивший вилку ко рту, застыл как вкопанный. Маруся перестала помешивать что-то в миске.
Соболев увидел её. И мир вокруг исчез. Звуки, запахи, лица – всё пропало, потеряло очертания и значение. Осталась только она, стоящая возле двери, как призрак из самых сокровенных, самых болезненных надежд. Время сжалось в тугую пружину и замерло. Он не мог пошевелиться, не мог вымолвить слово. Его рука с рюмкой так и осталась замершей в воздухе. В глазах у него было неподдельное потрясение, смешанное с таким безумным, оглушительным счастьем, что ему стало физически трудно дышать. Она приехала. Его Катя здесь. В канун Нового года. В их госпиталь.
Военврач Соболев даже не услышал, как кто-то из медсестёр тихо, на выдохе, произнес:
– Доктор Прошина…
Оцепенение длилось несколько секунд, которые для Дмитрия растянулся в вечность. Потом он резко, скинув с себя невидимые оковы, поставил рюмку на стол и не пошел – побежал к двери, не замечая улыбок и взглядов, уставившихся ему вслед.
– Катя… – Соболев остановился перед ней, и в этом одном слове вылилось все – и недели мучительного ожидания, и горечь разлуки, и безумная, неугасающая надежда. Он смотрел на любимое лицо, на знакомые, такие дорогие черты, и не знал, что еще сказать.
Прошина подняла на него взгляд, и в ее глазах что-то дрогнуло, растаяло, как иней на стекле от дыхания.
– Дима, – тихо сказала она.
Этого было достаточно. Соболев забыл про всех. Просто обнял её крепко-крепко, прижимая к, чувствуя холод куртки и тепло, которое начинало пробиваться сквозь ткань. Он зарылся лицом в ее волосы, все еще пахнущие снегом, и замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это чудо.
Катерина сначала застыла, а потом ее руки медленно, неуверенно обняли его в ответ. В столовой зашумели. Сдержанный гул удивления перерос в радостные голоса. Гардемарин первым зааплодировал, счастливо и громко. За ним подхватили все остальные. Маруся, утирая фартуком навернувшиеся слезы, проговорила:
– Вот это подарок так подарок! Давайте скорее за стол, замерзла ведь совсем!
Шум вернул Соболева к действительности. Он нехотя отпустил Катерину, но не выпустил ее руки, как будто боялся, что она исчезнет. Его лицо сияло таким облегчением и радостью, которого никто из присутствующих никогда у строгого хирурга не видел.
– Ты как?.. Зачем?.. – попытался задать много вопросов сразу.
– Позже, Дима, всё расскажу, – тихо ответила она, и на ее губах дрогнула едва заметная, самая настоящая улыбка. – Я… передумала.
– Катя! Да ты героиня, в такую погоду! – уже подбежал к ним Гардемарин с широкой улыбкой. – Молодец, что приехала!
Её окружили. Медсестры, плача и смеясь, помогли снять куртку, отнесли рюкзак. Кто-то пододвинул табурет. Кто-то налил в кружку горячего чая. Прошина оказалась в центре всеобщего внимания, в кругу людей, которые искренне радовались её возвращению. Она смущенно улыбалась, кивала, благодарила.
А Соболев сидел рядом и смотрел на нее, зачарованный. Главное чудо Нового года уже вошло в дверь.