Рассказ «Лишние бациллы»
Холодная ручка входной двери больно впилась в ладонь. Я стояла в подъезде, прижимая к себе трехлетнего Тему, завернутого в два одеяла. Из-за закрытой двери нашей квартиры доносился заливистый смех Надежды Петровны и звон бокалов. Там пахло запеченной уткой с яблоками и дорогим парфюмом, а здесь, на лестничной клетке, пахло пылью и безнадегой.
Тема всхлипнул, его лобик горел под моей ладонью. Я чувствовала, как жар от его тела передается мне через кофту. Градусник еще полчаса назад показывал тридцать восемь и семь.
— Мам, мне холодно, — прошептал сын, утыкаясь носом в мое плечо.
Я снова нажала на звонок. Долго, надрывно. Смех за дверью на мгновение стих, а потом я услышала тяжелые шаги Максима. Дверь распахнулась, и на пороге возник мой муж. Рубашка расстегнута на верхнюю пуговицу, лицо раскраснелось от вина и праздничного возбуждения.
— Ты с ума сошла? — Максим процедил это сквозь зубы, стараясь не повышать голос, чтобы гости в комнате не услышали. — Я же сказал: поезжай к своей матери. У мамы юбилей, шестьдесят лет! Приехали все родственники из Тулы. Ты хочешь ей праздник испортить своим кислым лицом и вечными жалобами?
— Максим, у Темы высокая температура, — я старалась говорить спокойно, но голос дрожал, выдавая мой страх. — У него лихорадка началась. До твоей мамы ехать два часа на двух автобусах в такой мороз. Пропусти нас, я просто уложу его в нашей спальне, мы даже не выйдем к гостям.
Максим схватил меня за локоть и чуть притянул к себе, подальше от открытого проема двери. В его глазах не было сочувствия — только раздражение, смешанное с какой-то злой решимостью.
— Хватит ныть! — рявкнул Максим, и я невольно отшатнулась. — Ты вечно все портишь. То у тебя голова болит, то ребенок кашляет именно тогда, когда у моих близких важное событие. Мама заслужила этот вечер. Она весь год ждала, готовила. А ты решила устроить тут лазарет? Сказал — уезжай, значит, уезжай. Вернешься завтра вечером, когда все разойдутся.
В глубине коридора показалась Надежда Петровна. В своем новом синем платье с люрексом, она выглядела торжественно и пугающе спокойно. Она поправила идеальную укладку и, даже не глядя на внука, мягко пропела:
— Максимушка, гости ждут тоста. Не задерживайся в дверях, сквозняк нагонишь. Диана, деточка, ну что ты как не родная? Мама твоя всегда рада внуку, вот и побудьте у нее. Семейные праздники — это святое, здесь не место для бацилл.
Она улыбнулась мне — той самой улыбкой, от которой у меня внутри все всегда сжималось. Это была улыбка победителя.
— Максим, ключи от машины, — я протянула руку. — Раз ты нас выставляешь, хотя бы отвези нас.
— Машина нужна маме, — отрезал муж. — Мы завтра утром поедем на дачу, везти подарки и остатки еды. Вызывай такси, если такая неженка. Хотя на твоем месте я бы прогулялся, свежий воздух при температуре полезен.
Он захлопнул дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Я осталась стоять в полутемном подъезде с тяжелым, горячим ребенком на руках. В кармане куртки лежали последние триста рублей — до маминого дома этого явно не хватило бы на такси в праздничный тариф.
Я прислонилась лбом к холодной стене. Внутри было пусто. Ни слез, ни злости — только странное онемение на кончиках пальцев. Я понимала, что сейчас мне нужно принять решение: либо я покорно побреду на остановку, либо...
***
Я не двинулась с места. Просто села на холодные ступеньки, прижимая Тему к себе. Из-за двери доносился звон вилок о тарелки — гости приступили к горячему. К той самой утке, которую я мариновала вчера до двух часов ночи, пока Максим спал, раскинув руки.
Достала телефон. Пальцы онемели и плохо слушались, экран казался непривычно ярким в тусклом свете подъезда. Набрала 103.
— Девушка, у ребенка тридцать девять, начались судороги в ногах, — соврала я, потому что знала: на «просто температуру» в субботу вечером машина будет ехать вечность.
Тема тяжело дышал мне в шею. Его щеки стали пунцовыми, а губы — сухими и белыми. Я гладила его по голове, шептала какую-то чепуху, а сама прислушивалась к звукам за дверью. Там Максим провозглашал тост.
— Мама — это единственный человек, который никогда не предаст, — вещал мой муж, и я буквально видела, как он в этот момент приосанился. — Выпьем за ее золотое сердце!
Через пятнадцать минут внизу хлопнула дверь подъезда. Гулкие шаги, скрежет тяжелых сумок с оборудованием. Двое в синих спецкостюмах вышли из лифта и замерли.
— Вы вызывали? Где больной? — фельдшер, усталая женщина с глубокими морщинами у рта, посмотрела на меня, сидящую на полу.
— Здесь, — я кивнула на сына. — В квартиру нас не пускают.
Она переглянулась с напарником. Тот хмуро подошел к двери и с силой затарабанил в нее кулаком.
— Скорую вызывали? Открывайте!
Дверь распахнулась почти мгновенно. На пороге стоял Максим, за его спиной — застывшие с бокалами родственники. Лицо мужа за долю секунды сменило цвет с красного на землисто-серый.
— Какая скорая? Мы не вызывали... — начал он, но фельдшер бесцеремонно отодвинула его плечом и прошла в прихожую.
— Женщина на полу в подъезде с ребенком сидит. Это ваша жена?
Максим посмотрел на меня. В его взгляде была такая концентрированная ненависть, что мне на секунду стало физически больно. Но следом за ним вышла Надежда Петровна.
— Ой, господи! — запричитала она, прижимая руки к груди. — Диана, ну зачем же при врачах-то так? Мы же договорились, что ты к маме поедешь, там и воздух чище, и спокойнее. Зачем спектакли устраивать? У людей праздник, а ты...
— У ребенка подозрение на пневмонию, — громко сказала фельдшер, вынимая термометр. — Тридцать девять и два. Какие праздники? Собирайтесь, мамаша, едем в инфекционку. Осложнения могут быть на сердце.
В прихожей повисла тяжелая, липкая тишина. Гости начали неловко переглядываться. Тетя Люда из Тулы тихо поставила тарелку на комод. Максим стоял, вцепившись в дверной косяк так, что костяшки побелели.
— Она все врет, — вдруг глухо сказал он. — Она специально это сделала. Чтобы перед вами меня выставить монстром. Тема просто приболел, обычная простуда. Диана, зайди в дом, быстро!
— Нет, — я встала, пошатываясь от тяжести сына. — Мы едем в больницу.
— Если ты сейчас переступишь порог с этими людьми, — Максим понизил голос до шипения, — обратно можешь не возвращаться. Я завтра же подаю на развод. И учти: квартира моя, ты тут никто. Пойдешь к матери в ее однушку с голыми стенами.
— Максим, сыну плохо! — выкрикнула я, и мой крик эхом отразился от стен подъезда. — Тебе важнее утка и мнение тети Люды, чем то, что он задыхается?
— Мне важнее, чтобы меня не позорили на всю Ивановскую! — он сорвался на крик, не обращая внимания на врачей. — Хватит строить из себя жертву! Ты специально ждала вечера, чтобы этот цирк устроить!
Надежда Петровна подошла к сыну и мягко положила руку ему на плечо.
— Максим, успокойся. Пусть едет. Ей всегда хотелось быть главной героиней драмы. Видишь, как она на нас смотрит? Наслаждается моментом. Пойдем, гости ждут. А Диана... ну, это ее выбор.
Врачи уже подхватили мои сумки. Мы зашли в лифт. Последнее, что я видела — это как муж закрывает дверь, отсекая нас от света, тепла и «семейного праздника».
В машине скорой пахло спиртом и старым дерматином. Фельдшер заполняла бумаги, не поднимая глаз.
— Часто он так? — спросила она вдруг, когда мы вырулили со двора.
Я промолчала. Только крепче прижала к себе Тему. Мысли в голове ворочались медленно и тяжело. Максим был прав в одном — квартира была куплена им до брака на деньги от продажи бабушкиного наследства. Юридически я действительно была там никем. У меня была только работа в библиотеке с копеечной зарплатой и мама в пригороде.
***
Белые стены больничного бокса давили. Тема спал под капельницей, его дыхание наконец-то стало ровным, без того жуткого свиста, от которого у меня леденели пальцы. Я сидела на краешке жесткого стула, глядя, как серый рассвет вползает в окно.
Телефон завибрировал. Сообщение от Максима. Сердце привычно екнуло, но уже не от любви, а от ожидания очередного удара.
«Твои манатки в коридоре. Замки я сменил. Ключи можешь выкинуть. И не вздумай приходить, когда меня нет дома — соседи вызовут полицию. Ты сама сделала этот выбор, когда устроила шоу перед моей матерью».
Я смотрела на эти буквы, и внутри что-то окончательно хрустнуло. Как та треснутая чашка, которую я все жалела выбросить. Я не плакала. Странно, но слез не было. Была только тяжелая, свинцовая решимость.
— Диана? — в дверях бокса стояла мама. Она приехала первым автобусом, бледная, с пакетом яблок и домашним бульоном.
Я молча протянула ей телефон. Мама долго читала, шевеля губами, а потом подняла на меня глаза. В них не было жалости — только та самая злость, которая передается по наследству.
— Значит, квартира его, говоришь? — тихо спросила она. — А холодильник, который мы с отцом тебе на свадьбу дарили? А стиральная машинка, на которую ты три месяца с подработок откладывала? А шкаф в детской?
Я кивнула. Максим всегда говорил: «Мой дом — мои правила». И я верила, что если буду достаточно тихой и заботливой, эти правила не ударят по мне.
— Слушай меня, дочка, — мама присела рядом. — Юридически квартира его. Но ты там прописана. И Тема прописан. Выписать ребенка «в никуда» он за один день не сможет, что бы там его Надежда Петровна ни пела. Мы сейчас сделаем так.
Через три дня, когда Тему выписали, мы поехали не к маме. Мы поехали к «нашему» дому. Около подъезда уже стояла грузовая «Газель». Мой брат и двое его друзей — крепких парней, с которыми Максим всегда избегал встречаться взглядом — ждали нас.
Максим выскочил из подъезда, когда увидел, как парни начали выносить из лифта мой новенький холодильник и разобранный шкаф.
— Вы что творите?! — орал он, размахивая руками. — Это грабеж! Я полицию вызову!
— Вызывай, Максимушка, — я вышла вперед. — Полиция очень заинтересуется, почему ты выставил на мороз трехлетнего ребенка с температурой тридцать девять. У меня и справка из больницы есть, и номер экипажа скорой, который нас забирал прямо от твоей двери. А еще у меня есть все чеки на технику. Хочешь обсудить это при свидетелях?
Он замолк. Его лицо пошло красными пятнами. Он привык, что я молчу. Что я боюсь его крика. А сейчас я смотрела на него и видела не грозного хозяина жизни, а маленького, испуганного мальчика, который прячется за мамину юбку и юридические бумажки.
— Ты... ты пожалеешь об этом, — прошипел он, но подойти побоялся.
— Я уже пожалела, Максим. О том, что потратила на тебя четыре года, — я повернулась к грузчикам. — Загружайте все. Даже шторы снимите. Они куплены на мои декретные.
Мы уезжали, когда из окна третьего этажа высунулась Надежда Петровна. Она что-то кричала вслед, брызгая слюной, но ее голос перекрыл шум мотора. Я сидела в кабине «Газели», Тема спал у меня на коленях, а в кармане куртки лежало заявление на развод и алименты.
Впереди была пустая мамина однушка, долгие суды и работа на износ. Но впервые за долгое время я глубоко вздохнула, и мне не было больно.