Рассказ «Позор на выбор»
Иногда достаточно одного взгляда, чтобы понять: вся твоя благополучная, выглаженная утюгом жизнь — это просто декорация из дешевого картона. Я стояла в холле этого помпезного бизнес-центра, сжимая в руках папку с документами, которые мой муж, Олег, забыл утром на тумбочке.
Олег всегда все забывал, когда дело касалось ответственности, но зато никогда не забывал напоминать мне, как много он делает для нашего «семейного гнезда». В тот день он был на взводе: его фирма судилась с Марком Левицким. В нашей семье имя Левицкого произносилось с тем же выражением лица, с каким говорят о застарелой язве или нашествии саранчи.
«Монстр», «беспринципный хищник», «человек без души» — так называла его моя свекровь, Анна Павловна, попивая утренний кофе. И вот я столкнулась с этим «чудовищем» прямо у лифта.
— Вы уронили пропуск, Диана, — произнес голос, от которого у меня по позвоночнику пробежал ток. Не страх, нет. Это было что-то гораздо более постыдное — узнавание.
Я обернулась. Марк Левицкий не был похож на злодея из сказок. Высокий, с уставшими глазами и какой-то странной, почти болезненной честностью в осанке. Он протянул мне пластиковую карточку, и наши пальцы соприкоснулись. Всего секунда, но внутри меня будто замкнуло провода. Я знала, что должна отвернуться, уйти, проигнорировать, ведь этот человек «уничтожает» бизнес моего мужа. Но я стояла как вкопанная.
— Откуда вы знаете мое имя? — мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы.
— Я знаю о людях, с которыми имею дело, больше, чем они сами, — он чуть прищурился, и в этом взгляде не было агрессии. Там было сочувствие. — Например, я знаю, что вы уже три года не рисовали, хотя ваша дипломная выставка была многообещающей. И я знаю, что этот синий костюм вам чертовски не идет, он вас гасит. Вы ведь любите красный, верно?
Я сглотнула. Это было слишком. Слишком близко, слишком прицельно. Мой муж за пять лет брака не заметил, что я перестала подходить к мольберту — он просто радовался, что в доме стало меньше «этой пачкающей химии». А этот человек, враг семьи, считал мои невысказанные желания по цвету глаз.
— Мой муж говорит, что вы подонок, — выпалила я, пытаясь защититься этой грубостью как щитом.
Левицкий усмехнулся. Это была не злая усмешка, а скорее горькая.
— Ваш муж говорит то, что ему удобно слышать от самого себя. Но вы же умная женщина, Диана. Вы же видите разницу между тем, что вам навязывают, и тем, что вы чувствуете на самом деле.
В этот момент двери лифта открылись, и из них вышла Анна Павловна. Она приехала «поддержать сына» перед заседанием. Увидев меня рядом с Левицким, она замерла, и ее лицо мгновенно приобрело оттенок несвежего творога. Марк кивнул мне, едва заметно коснувшись полей воображаемой шляпы, и прошел мимо, оставив после себя шлейф дорогого табака и какой-то пугающей свободы.
— Что это сейчас было? — голос свекрови зазвенел на весь холл. — Диана, ты в своем уме? Ты любезничаешь с этим стервятником? С человеком, который хочет пустить нас по миру?
— Мы просто... я уронила пропуск, — пробормотала я, чувствуя, как щеки заливает предательский румянец.
— Не лги мне! Я видела, как ты на него смотрела! — Анна Павловна схватила меня за локоть и отвела к стене. — У тебя на лице написано то, что приличная женщина должна прятать даже от самой себя. Это же позор! Ты позоришь моего сына такими чувствами к его врагу! Это предательство, Диана. Грязное, дешевое предательство.
Она шипела мне в самое ухо, а я стояла и чувствовала, как внутри меня что-то окончательно надломилось. Она была права — я чувствовала. Но позором было не это притяжение к Левицкому. Позором было то, что за пять минут с «монстром» я почувствовала себя более живой, чем за все годы в их стерильном, правильном доме.
— Я просто забрала пропуск, Анна Павловна, — холодно ответила я, вырывая руку. — Успокойтесь.
— Я-то успокоюсь, — прошипела она вслед. — Но Олег узнает о твоих «взглядах». Я не позволю тебе разрушить репутацию нашей семьи из-за твоей распущенности.
Я шла к машине, и слова свекрови обжигали затылок. Но в голове крутилось другое: «Вы ведь любите красный, верно?». Я села за руль, посмотрела в зеркало заднего вида на свой унылый синий жакет и вдруг поняла, что больше не могу дышать этим спертым воздухом чужих ожиданий.
Однако я еще не знала, что у Анны Павловны были свои причины так яростно ненавидеть Левицкого. И эти причины имели очень мало общего с бизнесом моего мужа.
***
Дождь колотил по крыше машины так неистово, будто пытался вымыть из моей головы мысли о нем. Но мысли не вымывались. Они застряли там, как осколки стекла: острые, колючие и пугающе блестящие. Я знала, что ехать к Левицкому — это безумие. Это все равно что прыгнуть в клетку к тигру, когда у тебя в кармане кусок сырого мяса. Но фраза про красный цвет не давала мне спать. Она свербила под кожей. Откуда он знает? Почему он видит то, что я сама закопала в саду за домом под слоем извести?
Мастерская Марка находилась в бывшем промышленном здании. Высокие потолки, голый кирпич и этот запах... Боже, запах льняного масла, терпентина и пыли. Запах жизни, которую я променяла на полированные столешницы и идеальные шторы в доме Олега.
— Вы все-таки пришли, Диана, — Марк стоял у огромного панорамного окна. В руках у него был стакан с чем-то янтарным. — Я надеялся, что в вас осталось это любопытство. Оно всегда сильнее страха.
— Я пришла сказать, чтобы вы прекратили, — я старалась, чтобы мой голос не дрожал, но в этом огромном пространстве он казался тонким и ломким. — Прекратили этот цирк. Моя свекровь... она в ярости. Вы разрушаете мою семью своими намеками.
— Семью? — Марк медленно подошел ближе. — Семья — это там, где тебя знают. А вы для них — просто удобная деталь интерьера. Как торшер. Если торшер начнет гореть слишком ярко, его просто выключат из розетки.
Я хотела возразить, хотела влепить ему пощечину за этот «торшер», но мой взгляд упал на дальний угол студии. Там, на мольберте, накрытом тяжелой тканью, что-то стояло. Край холста был открыт, и я увидела знакомый изгиб плеча.
— Что это? — я шагнула к картине, забыв о своей злости.
— Моя частная коллекция. То, что я никогда не продам, — ответил он, и в его голосе проскользнула странная хрипотца.
Я сорвала ткань. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. С холста на меня смотрела женщина. Молодая, с горящими глазами, в ярко-красном платье, которое казалось всполохом пламени на фоне серого города. Лицо было юным, еще не тронутым той ледяной маской высокомерия, которую я видела каждое утро за завтраком.
— Это... Анна Павловна? — прошептала я. — Моя свекровь?
— Анна. Просто Анна, — Марк встал рядом, глядя на портрет. — Тридцать лет назад она была самой талантливой и безумной женщиной в этом городе. Она писала картины, от которых у критиков сводило челюсти. А потом она встретила отца Олега. И выбрала «статус». Выбрала безопасность. Она убила в себе художницу, Диана. И теперь она ненавидит каждого, в ком видит хотя бы искру того огня, который когда-то погасила в себе.
Я смотрела на портрет и видела в нем... себя. Ту, которой я могла бы стать. Ту, которую Анна Павловна так старательно вытравливала из меня своими замечаниями о «приличиях» и «позоре». Она не меня защищала. Она защищала свою ложь. Свою старую, заплесневелую рану.
— Она ненавидит вас не потому, что вы враг Олега по бизнесу, — осознание ударило меня под дых. — Она ненавидит вас, потому что вы — напоминание о ее трусости.
— И потому, что этот портрет написал мой отец, — добавил Марк. — Единственный человек, которого она по-настоящему любила. Но он был «недостаточно надежным» для их благородного семейства.
В этот момент тишину мастерской разорвал грохот. Массивная дубовая дверь распахнулась, ударившись о стену. На пороге стоял Олег. Его лицо было багровым, галстук сбит набок. За его спиной, как тень возмездия, стояла Анна Павловна. Ее глаза, только что казавшиеся мне на портрете живыми, теперь были похожи на две ледяные пуговицы.
— Вот она! — взвизгнула свекровь, тыча в мою сторону пальцем. — Я же говорила тебе, Олег! Она здесь! С этим подонком! В его вертепе!
Олег сделал шаг ко мне, его кулаки сжались.
— Диана, ты хоть понимаешь, что ты натворила? — его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты пришла к человеку, который выкачивает из меня деньги в судах! Ты... ты просто дрянь! Мама была права, ты всегда была с гнильцой.
Я посмотрела на мужа, потом на свекровь, которая теперь старалась не смотреть на мольберт, скрытый в тени. Но было поздно. Я видела, как она вздрогнула, заметив край красного платья на холсте. Ее холеные руки мелко задрожали.
— Олег, остановись, — тихо сказала я. — Ты даже не понимаешь, в какой пьесе ты играешь массовку.
— Заткнись! — выкрикнул он. — Ты едешь домой. Сейчас же. А с тобой, Левицкий, мы поговорим по-другому. Мои адвокаты тебя сотрут.
— Твои адвокаты не справятся с правдой, Олег, — Марк даже не шелохнулся. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел прямо на Анну Павловну. — Ну что, Анна? Расскажешь сыну, почему ты так боишься этой студии? Или мне сорвать ткань до конца?
Свекровь побледнела так, что казалось, она сейчас упадет в обморок. Она смотрела на Марка с такой смесью ненависти и немой мольбы, что мне на секунду стало ее жаль. На одну секунду. А потом я вспомнила, как она методично уничтожала мою самооценку последние пять лет.
— Уходим, Олег! — скомандовала она, хватая сына за рукав. — Не слушай его! Это провокация! Диана, если ты сейчас же не выйдешь отсюда, ты больше не переступишь порог нашего дома!
Я посмотрела на нее. На ее идеальную укладку. На ее ложь, ставшую ее кожей. И вдруг я рассмеялась. Громко, искренне, до слез.
— Знаете что, Анна Павловна? — я шагнула к ней вплотную. — А я и не хочу переступать этот порог. Там слишком сильно пахнет формалином.
На следующее утро после скандала в мастерской мой телефон разрывался от сообщений. Олег писал гадости, перемежая угрозы оставить меня без гроша с требованиями «одуматься и покаяться». Но настоящий ход сделала Анна Павловна. Она пришла ко мне сама. Не в наш общий дом, а в маленькую кофейню на окраине, где я пыталась спрятаться от собственного краха.
Она выглядела безупречно. Черный костюм, жемчуг, холодный взгляд. Она положила на стол пухлый конверт и тонкую папку с документами.
— Здесь чеки на предъявителя и дарственная на квартиру, о которой Олег не знает. Это твоя свобода, Диана, — голос свекрови был ровным, как линия кардиограммы покойника. — Взамен ты подпишешь эти показания. Ты заявишь в суде, что Левицкий шантажировал тебя, используя твои... специфические наклонности. Ты скажешь, что он пытался через тебя выкрасть коммерческую тайну фирмы Олега.
Я посмотрела на конверт. Там была сумма, которой хватило бы на безбедную жизнь в Европе на несколько лет. Жизнь, где я могла бы только рисовать и ни о чем не заботиться.
— А если я откажусь? — спросила я, глядя ей прямо в глаза.
— Тогда я уничтожу тебя. Я сделаю так, что ни одна галерея не примет твои мазки, а в этом городе тебе не подадут руки даже нищие. Ты будешь «той самой девкой», которая предала мужа с его злейшим врагом. Выбирай: или ты богатая потерпевшая, или нищая изгойка.
Я взяла папку.
— Мне нужно подумать до завтра, Анна Павловна.
— У тебя есть время до вечера, — она встала и ушла, даже не притронувшись к своему эспрессо.
Я вышла из кафе, но поехала не домой. Я поехала к Марку. Нет, не за утешением. Мне нужны были факты. Марк встретил меня у входа, он выглядел осунувшимся.
— Она была у тебя? — догадался он.
— Предложила сделку. Хочет, чтобы я тебя посадила. Марк, почему она так боится этого суда? Это ведь не просто бизнес.
Он молча протянул мне ноутбук. На экране замелькали таблицы, выписки из офшоров, датированные десятилетней давностью.
— Мой отец не просто любил ее. Он был финансовым директором в компании ее мужа. Он обнаружил, что твой покойный свекор выкачивал деньги из благотворительного фонда, который курировала Анна. Она знала об этом. И когда мой отец пригрозил оглаской, его... устранили. Официально — несчастный случай. Я годами собирал доказательства, чтобы восстановить его имя. Твой муж, Олег, даже не подозревает, что все его наследство построено на крови и воровстве матери.
Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. «Позоришь сына», «грязные чувства» — все это время она вещала с трибуны, стоящей на трупе.
— У меня есть идея, Марк. Но мне нужно, чтобы ты мне доверился.
Вечером я позвонила свекрови и сказала, что согласна. Мы встретились в ее кабинете — святая святых дома Раневских. Она была в триумфе. Она уже видела, как Левицкий уходит в небытие, а я — с позором и деньгами — исчезаю из их жизни.
— Подписывай, дорогая. И закончим этот фарс, — она пододвинула мне ручку.
— Знаете, Анна Павловна, — я медленно открыла папку, — я всегда восхищалась вашей выдержкой. Как можно тридцать лет спать спокойно, зная, что ваш муж убил единственного человека, которого вы любили, чтобы вы могли продолжать носить этот жемчуг?
Она замерла. Воздух в комнате будто застыл.
— О чем ты бредишь? — ее голос дал трещину.
— О Левицком-старшем. О фонде. О том, как вы подставили его под удар. Марк нашел архивы. Весь ваш «статус» — это карточный домик, пропитанный формалином.
— Ты ничего не докажешь! — она вскочила, ее лицо исказилось в гримасе, которую не скрыл бы никакой ботокс. — Это слово нищей художницы против моего! Ты — грязь под моими ногами! Ты ничтожество, которое жило за наш счет!
— Возможно, — я спокойно достала из кармана диктофон, который был включен все это время, и положила его на стол рядом с ее чеками. — Но теперь у меня есть ваше признание в попытке подкупа свидетеля и косвенное подтверждение махинаций. И знаете что? Мне не нужны ваши деньги.
Я взяла конверт с чеками и на глазах у онемевшей женщины начала медленно рвать их. Мелкие клочки бумаги падали на ковер, как первый снег.
— Мой позор — это не чувства к Марку, Анна Павловна. Мой единственный позор в том, что я пять лет называла вас мамой и пыталась соответствовать вашим «нормам». Но этот спектакль окончен.
Я вышла из дома, не взяв с собой ничего, кроме сумки с документами и ключей от машины, которую купила на свои первые заработанные до брака деньги. На крыльце меня встретил Олег.
— Диана, что происходит? Мама в истерике!
Я посмотрела на него — на этого взрослого мужчину, который так и остался маленьким мальчиком под юбкой у монстра.
— Твоя мама только что призналась в преступлении, Олег. А я только что подала на развод. Ищи себе новый торшер, этот — перегорел.
Я села в машину и впервые за пять лет нажала на газ так сильно, как мне хотелось. В зеркале заднего вида я видела, как уменьшается их роскошный особняк. Он больше не казался мне крепостью. Он казался склепом.
Я приехала в мастерскую к Марку. Он ждал меня на балконе.
— Ты сделала это? — спросил он.
— Я отдала запись адвокатам. Теперь это их работа. А моя... — я посмотрела на свои руки, на которых еще остались следы красной краски от того самого портрета. — Моя работа — начать рисовать. И на этот раз я не буду спрашивать разрешения.
Я поняла одну простую вещь: общественная мораль — это часто просто инструмент, которым те, кому стыдно за себя, пытаются заставить стыдиться нас. Мои чувства к «врагу» были самым честным, что случилось со мной за годы. И если это позор, то я выбираю быть опозоренной, но живой.