Князь спал на соломе.
Михаил Алексеевич Голицын — в прошлом. Теперь — Кульковский. Шут при дворе её императорского величества Анны Иоанновны, самодержицы всероссийской.
Каморка при кухне пахла прогорклым жиром и мышами. За стеной храпела прислуга, громыхали котлы — повара начинали день затемно. Михаил лежал на спине, глядя в потолок, покрытый чёрной копотью.
Пятьдесят два года. Из них семь — вот так.
Рука скользнула под рубаху, нащупала медальон. Маленький, серебряный, с портретом внутри. Мария смотрела на него с миниатюры — тёмные глаза, мягкая улыбка, завиток волос у виска. Итальянка. Католичка. Его жена.
Была.
— Buongiorno, amore mio, — прошептал он. — Доброе утро.
Семь лет. Семь лет без неё. Семь лет в колпаке с бубенцами, потому что посмел любить.
***
— Кульковский! К государыне!
Голос лакея резанул тишину. Михаил поднялся, натянул пёстрое тряпьё — красное, жёлтое, синее, как попугай в клетке. Колпак с тремя рогами, на каждом бубенец. Мягкие туфли с загнутыми носами.
Костюм унижения. Он носил его каждый день.
Коридоры Зимнего дворца тянулись бесконечно. Золочёные рамы, зеркала, люстры в сотни свечей. Красота, от которой тошнило. Михаил шёл, глядя в пол. Придворные расступались — не из уважения, из брезгливости. Шут. Бывший князь. Падший.
Тронный зал встретил его гулом голосов. Анна Иоанновна восседала на троне — тучная, с маленькими глазками, вся в драгоценностях. Рядом — Бирон. Эрнст Иоганн. Герцог Курляндский, фаворит, реальный хозяин империи.
— А вот и наш Кульковский! — Анна хлопнула в ладоши. — Иди сюда, дурак. Развесели нас.
Михаил поклонился — низко, как положено. Бубенцы звякнули.
— Чем изволит государыня быть недовольна сегодня?
— Скучно мне, Кульковский. Скучно. Расскажи что-нибудь смешное.
Он выпрямился. Обвёл взглядом зал — сотня лиц, все одинаково испуганные. Придворные. Генералы. Министры. Никто не смотрел в глаза. Все смотрели в пол.
— Смешное, государыня? — Михаил улыбнулся. — Вот вам смешное. Казна пуста, а карманы герцога — полны. Разве не забавно?
Тишина.
Бирон побагровел. Анна моргнула — раз, другой. Потом расхохоталась.
— Ай, Кульковский! Ай, остёр! Слышал, Эрнст? Карманы твои полны!
Бирон скривился в улыбке.
— Шутник, — процедил он. — Языкастый.
— На то и шут, герцог, — ответил Михаил. — Правду говорить только дуракам позволено.
Смех Анны стих. Она посмотрела на него — внимательно, остро. На миг Михаилу показалось, что она поняла. Но императрица лишь махнула рукой.
— Иди, Кульковский. Надоел. Позовут, когда понадобишься.
Он поклонился и вышел. Спина горела — от взглядов, не от ударов. Пока.
***
Удары пришли вечером.
Не за слова о Бироне — официально. За то, что «споткнулся и уронил поднос с вином». Пять ударов палкой по спине. Не сильно — чтобы не покалечить. Шут должен быть здоров для развлечений.
Михаил лежал в своей каморке, лицом вниз. Спина горела. Рубаха прилипла к ссадинам.
Дверь скрипнула.
— Михаил Алексеевич...
Наталья. Горничная. Двадцать пять лет, круглое лицо, руки огрубевшие от работы. Единственный человек в этом дворце, который называл его по имени.
— Принесла вам. — Она поставила рядом миску с кашей, кружку с водой. — И мазь. От ожогов хорошо помогает, и от... этого тоже.
— Спасибо, Наташа.
Она присела на корточки. Глаза блестели.
— За что вас так?
— За правду.
— Какую правду?
Михаил повернулся — осторожно, чтобы не потревожить спину.
— Я сказал, что герцог ворует из казны. Все знают. Никто не говорит.
— А вы сказали.
— Я шут. Мне можно.
— Вам... — она запнулась, — вам больно?
Он посмотрел на неё. Молодая. Добрая. Ещё верит, что мир справедлив.
— Больно, — ответил честно. — Но не от палок.
— А от чего?
Он достал медальон. Открыл. Показал ей портрет.
— От этого.
Наталья смотрела на миниатюру.
— Красивая. Кто она?
— Моя жена. Мария. Умерла шесть лет назад.
— Вы... были женаты?
— Был. — Он закрыл медальон, спрятал под рубаху. — Князь Голицын. Служил при дворе. Поехал в Италию по делам государевым. Там и встретил её.
— И что случилось?
Михаил закрыл глаза. Воспоминания накатили волной — тёплой, болезненной.
***
Флоренция, 1729 год.
Солнце, запах апельсинов, узкие улочки. Он был тогда другим — прямая спина, уверенный шаг, мундир, расшитый золотом. Князь Голицын, посланник императора.
Мария работала в лавке своего отца — торговала шёлком. Он зашёл случайно, искал подарок для племянницы. Увидел её — и забыл, зачем пришёл.
Она не говорила по-русски. Он едва знал итальянский. Но язык любви не требует слов.
Тайный брак. Католический священник. Она стала его женой — перед Богом, если не перед русским законом.
Год счастья. Один год.
Потом — донос. Кто-то из свиты написал в Петербург. Голицын женился на католичке. На итальянке. На враге веры.
Анна Иоанновна не простила.
— Князь? — Её голос был ледяным. — Какой ты князь, Голицын? Ты предатель. Женился на поганой папистке. Отныне ты — шут. Будешь звать себя Кульковский. Будешь развлекать меня.
Мария умерла через год. Сердце не выдержало. Она была беременна — Михаил узнал только после. Ребёнок умер вместе с ней.
Он остался один. В пёстром тряпье. С бубенцами на колпаке.
***
— Михаил Алексеевич...
Голос Натальи вернул его в настоящее.
— Простите, Наташа. Вспоминал.
— Вы были князем, — сказала она тихо. — А теперь...
— Теперь я шут. — Он сел, поморщившись от боли. — Но я не перестал быть собой. Понимаешь?
— Не очень.
— Они могут отнять титул. Одежду. Дом. Но они не могут отнять правду. Я — единственный в этом дворце, кто может её говорить. Потому что мне нечего терять.
— А другие?
— Другие боятся. У них семьи, имения, головы на плечах. Одно слово против Бирона — и всё отнимут. Или хуже.
Наталья молчала. Потом спросила:
— И что толку от вашей правды? Никто же не слушает.
Михаил улыбнулся — впервые за день.
— Ты слушаешь. Значит, не зря.
Зима 1740-го пришла рано и зло. Мороз сковал Неву, снег засыпал улицы. Во дворце топили камины день и ночь, но холод всё равно пробирался сквозь стены.
Михаил узнал о Ледяном доме за неделю до события.
— Государыня затеяла забаву, — шептались слуги. — Дом изо льда. На Неве. Свадьба шутов.
Свадьба шутов. Он понял сразу — речь о нём.
Его вызвали к Анне на следующий день.
— Кульковский! — Императрица сияла. — Радуйся! Я нашла тебе невесту!
Рядом с троном стояла женщина — маленькая, горбатая, с плоским лицом. Авдотья Буженинова. Карлица из свиты.
— Вы поженитесь, — объявила Анна. — В Ледяном доме. На глазах всего двора. Это будет великолепно!
Михаил смотрел на Авдотью. Она смотрела на него — с тем же ужасом.
— Государыня, — сказал он ровно, — могу ли я...
— Нет. — Анна отрезала. — Не можешь. Это приказ. Свадьба через три недели. Готовьтесь.
***
Три недели ада.
Ледяной дом возводили на Неве — из прозрачных ледяных блоков, с колоннами, с мебелью изо льда. Кровать, стол, стулья — всё ледяное. Даже туфли для новобрачных вырезали изо льда.
Михаила одевали, примеряли, заставляли репетировать. Шутовской кафтан с бубенцами, шапка, расшитая фальшивыми камнями. Авдотья плакала каждый день — тихо, в углу, чтобы никто не видел.
Он подошёл к ней однажды.
— Авдотья Ивановна.
Она вздрогнула.
— Не бойтесь меня, — сказал Михаил. — Я такой же раб, как и вы.
— Я не хочу этой свадьбы.
— И я. Но мы не можем отказать.
— Тогда зачем вы говорите со мной?
— Чтобы вы знали — вы не одна.
Она посмотрела на него — впервые без страха.
— Вы странный шут.
— Я не шут, — ответил он. — Я князь. Меня просто одели в тряпьё.
***
День свадьбы выдался ясным и лютым. Мороз пробирал до костей.
Процессия шла по Неве — шуты, карлики, представители «потешных народов». Санки, запряжённые свиньями, козлами, собаками. Смех толпы, выкрики, улюлюканье.
Михаил сидел рядом с Авдотьей в санях. Её рука — маленькая, холодная — дрожала в его ладони.
— Держитесь, — сказал он. — Это только представление.
— Нам придётся... в том доме...
— Мы выживем. Я не дам вам замёрзнуть.
Ледяной дом сиял под зимним солнцем — прозрачный, нереальный, словно из сказки. Только сказка эта была злой.
Их повели внутрь. Холод ударил в лицо — внутри было ещё страшнее, чем снаружи. Ледяная кровать, ледяной стол, ледяные свечи, которые не горели.
— Новобрачные! — гаркнул распорядитель. — К столу!
Их усадили. Поставили перед ними ледяные тарелки с ледяной едой. Придворные смеялись, указывая пальцами. Анна хлопала в ладоши от восторга.
Михаил сидел неподвижно. Смотрел перед собой. В голове билась одна мысль: хватит.
Хватит.
***
Он встал.
Зал притих. Анна перестала смеяться.
— Кульковский? Что такое?
Михаил медленно поднял руки — и снял колпак. Бросил на ледяной пол. Бубенцы звякнули и замолчали.
— Государыня, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Дозвольте слово.
— Говори, дурак.
— Я не дурак. — Голос не дрогнул. — Я князь Михаил Алексеевич Голицын. Вы отняли у меня титул, имя, честь. Вы заставили меня плясать и кривляться. Вы убили мою жену — не своими руками, но своей волей.
Тишина стала мёртвой.
— Но вы не отняли у меня правду, — продолжил он. — И вот она: вы — не императрица. Вы — тиран. Ваш двор — клоака лжи. Ваш фаворит — вор. А я — единственный, кто осмелился это сказать.
Анна побагровела.
— Взять его!
Стража бросилась вперёд. Михаил не сопротивлялся. Стоял прямо — впервые за семь лет.
— Правда — не шутка, государыня, — сказал он, когда его схватили за руки. — Её нельзя выбить палками. Нельзя заморозить в ледяном доме. Она останется — даже когда меня не будет.
Его выволокли наружу. Мороз обжёг лицо. Но он улыбался.
Сказал. Наконец-то сказал.
***
Потом были казематы. Холод. Темнота. Допросы.
Его не казнили — слишком много было свидетелей. Слишком громко прозвучали слова. Казнь сделала бы его мучеником, а Анна не хотела мучеников.
Его вернули в каморку. Продолжили бить. Продолжили унижать.
Но что-то изменилось.
Наталья приходила чаще. Другие слуги — те, что раньше не замечали — кивали ему в коридорах. Шёпот полз по дворцу: Кульковский сказал правду. О Бироне. О казне. О тирании.
Шёпот — это немного. Но это начало.
Анна Иоанновна умерла в октябре того же года. Бирон пал через три недели — арестован, сослан. Те, кто боялся говорить, заговорили.
Михаил не дожил. Тело не выдержало — слишком много побоев, слишком много холода.
Но перед смертью он снова достал медальон. Открыл.
— Я сказал правду, Мария, — прошептал он. — Ты бы гордилась.
И закрыл глаза.
***
Историки помнят Ледяной дом как курьёз. Забаву безумной императрицы.
Мало кто помнит шута, который снял колпак.
Но он был. И он говорил правду. Один — против всего двора. Против страха. Против лжи.
Князь в тряпье. Шут, который не шутил.
Единственный честный человек при дворе.
Достаточно ли этого?
Он считал, что да.
---
*Примечание: Князь Михаил Алексеевич Голицын (1687–1775) — реальный исторический персонаж. Он действительно был разжалован в шуты за брак с итальянкой-католичкой и принудительно женат на карлице Авдотье Бужениновой во время «потехи» в Ледяном доме (февраль 1740 года). После смерти Анны Иоанновны был частично реабилитирован. Художественные детали — авторская интерпретация.*
***
Каждый рассказ — это новая вселенная. Выберите свою следующую остановку: