Потолок чужой. Люстра — тоже. Хрустальная, советская, с одной
перегоревшей лампочкой.
Нина Сергеевна открыла глаза и тут же пожалела об этом. Голова
раскалывалась так, будто кто-то забивал в неё гвозди — методично, со
знанием дела. Во рту было сухо и кисло одновременно.
Она попыталась сесть. Получилось с третьего раза.
Диван. Она лежала на чьём-то диване. Узкий, продавленный, с вязаным
пледом в бежево-коричневую полоску. Подушка — маленькая, жёсткая,
пахнущая лавандой.
«Где я?» — первая мысль.
«Что я натворила?» — вторая.
Она огляделась. Комната была маленькой, но уютной. Ёлка в углу —
искусственная, старая, с облезлым дождиком. На столе — два бокала, один
пустой, второй с какой-то коркой на дне. Мандарины в вазочке. Иконка над
дверью.
Знакомо? Незнакомо?
Нина потёрла виски. В голове — вата. Сквозь вату — обрывки: куранты,
бутылка, чей-то голос. Её голос? Чужой?
Она посмотрела на себя. На ней был халат. Чужой халат — синий, с
вытертым воротником. Под халатом — её собственное платье. То самое,
чёрное, которое она надела вчера. «Чтобы встретить Новый год красиво».
Одна.
***
Телефон.
Нина нашла его под подушкой. Экран треснут — когда успела? Восемь
пропущенных вызовов. Все от Лёши.
Лёша — сын. Двадцать восемь лет. Живёт в Москве. Обещал приехать на
Новый год. Не приехал. «Мам, тут такое, не получается, давай созвонимся,
ладно?»
Ладно.
Она не стала перезванивать. Не сейчас. Сначала — понять, где она.
Дверь скрипнула.
— О, проснулась!
В комнату вошла женщина. Лет семьдесят пять — восемьдесят: седые волосы,
собранные в аккуратный пучок, морщинистое лицо, добрые глаза. На ней
был халат с выцветшими розами — тот самый, который она носила, наверное,
лет двадцать.
Тамара Петровна. Соседка сверху.
Господи. Она у соседки. Почему она у соседки?
— Давай-ка чаю, — Тамара Петровна поставила на стол поднос. Чайник,
чашки, бутерброды с сыром. — Тебе надо поесть.
— Тамара Петровна... — голос Нины звучал как скрип несмазанной двери. —
Я... что я тут делаю?
Соседка улыбнулась. Присела на стул напротив.
— Не помнишь, значит?
Нина помотала головой. Осторожно — голова отзывалась болью на каждое
движение.
— Ничего. Совсем ничего.
***
Вчера.
Тридцать первое декабря. Восемь вечера.
Нина стояла у окна своей квартиры и смотрела, как загораются огни в
соседних домах. Везде — люди. Везде — семьи. Дети бегают вокруг ёлок,
мужья достают шампанское, жёны режут салаты.
У неё — тишина.
Стол она накрыла. По привычке, на двоих. Оливье. Холодец. Шуба. Селёдка
под шубой — отдельно, как Лёша любит.
Лёша не приехал.
«Мам, тут работа, сама понимаешь. Созвонимся, ладно?»
Ладно.
Она выпила первый бокал в девять. Второй — в половине десятого. Третий —
перед курантами.
К полуночи бутылка опустела.
И где-то между третьим и пятым бокалом (откуда взялся пятый? она не
помнила) — что-то произошло.
Что-то, из-за чего она проснулась на диване у восьмидесятилетней
соседки.
***
— Ты пришла вчера, — начала Тамара Петровна, наливая чай. — Около
полуночи. Я уже думала — всё, спать пойду, какой мне Новый год,
одной-то...
Нина слушала, сжимая чашку в руках. Горячий чай обжигал пальцы, но она
не чувствовала.
— И тут — стук. Я сначала решила — показалось. Потом — ещё стук.
Открываю — а там ты. В платье этом своём чёрном, красивая такая...
— Я пришла... к вам? — не поверила Нина.
— Ну да. Сказала: «Тамара Петровна, с Новым годом! Я услышала — у вас
что-то упало. Всё в порядке?»
Нина нахмурилась. Она помнила... что-то. Смутно. Какой-то звук. Глухой
удар.
— А что упало?
Тамара Петровна помолчала. Опустила глаза на свои руки, испещрённые
старческими пятнами.
— Я упала, Ниночка. Я.
***
Гипогликемия.
Нина знала это слово. Она двадцать лет работала бухгалтером в районной
поликлинике. Видела разное. Слышала ещё больше.
Резкое падение сахара в крови. Потеря сознания. Если не помочь вовремя —
кома. Смерть.
У Тамары Петровны — диабет. Второй тип. Нина знала — соседка сама
рассказывала, в лифте как-то. Жаловалась на уколы, на таблетки, на то,
что сладкое нельзя.
— Я после ужина прилегла, — продолжала Тамара. — Думала — отдохну часок и
встану, куранты послушаю. А проснулась — и понимаю: всё, уплываю. Руки
не слушаются. Ноги — тоже. До стола дотянулась кое-как, там сахар стоял,
целая сахарница, — а она возьми и упади. Рассыпался весь, до последней
крупинки. И я следом. Упала — и всё. Темнота.
Нина слушала, не дыша.
— А потом — голос твой. «Тамара Петровна! Тамара Петровна!» И руки —
твои, горячие. Ты мне сахар в рот засовывала. Буквально — засовывала. Я
ещё, помню, пыталась отплеваться, а ты не давала. Сладкий чай вливала.
— Я?..
— Ты. Кто ж ещё.
Нина сидела, уставившись в пустоту. Чай остывал в её руках.
Она — спасла? Она, которая вчера напилась одна, как последняя... Она —
спасла человеку жизнь?
— Скорую вызвала, — продолжала Тамара Петровна. — Приехали быстро, минут
за пятнадцать. Новый год, ночь, а они — сразу. Ты им открыла, всё
объяснила. Они тебя ещё похвалили — говорят, правильно всё сделала,
быстро. Говорят...
Она замолчала. Глаза заблестели.
— Говорят, ещё бы полчаса — и не откачали бы.
Полчаса.
Нина закрыла лицо руками.
— Тамара Петровна...
— Да что ты, Ниночка, что ты! Это я тебе спасибо говорить должна. Ты же
меня... ты же...
Старушка заплакала. Тихо, как плачут люди, которые давно разучились
плакать громко.
— Ты самый лучший новогодний подарок, какой у меня был за последние
тридцать лет.
***
Они сидели вместе ещё долго.
Чай. Бутерброды. Разговор — сначала неловкий, потом — всё свободнее.
Тамара Петровна рассказывала про мужа. Умер семь лет назад. Инфаркт,
прямо на даче, среди грядок с помидорами. «Он так эти помидоры любил.
Каждое лето — возился с ними, как с детьми. А детей у нас не было. Не
получилось.»
Нина слушала.
Рассказывала про Лёшу. Про развод — двенадцать лет назад. Про то, как
растила сына одна. Про работу, которую ненавидела, но терпела, потому
что надо. Про квартиру, которую так и не успела обставить как хотела.
— Одинокие мы с тобой, Ниночка, — вздохнула Тамара Петровна. — Обе
одинокие. Обе Новый год встречали одни.
— Да...
— А теперь — вместе.
Нина посмотрела на соседку. На эту старую женщину в халате с выцветшими
розами, с натруженными руками и добрыми глазами.
— Вместе, — повторила она.
И почему-то от этого слова стало тепло.
***
Телефон зазвонил в полдень.
Лёша.
Нина смотрела на экран. Имя сына мигало, вибрация жужжала по столу.
— Возьми, — сказала Тамара Петровна тихо. — Это же сын.
— Не хочу.
— Хочешь. Возьми.
Нина взяла.
— Алло?
— Мам! — голос Лёши был напряжённым, каким-то незнакомым. — Мам, ты в
порядке? Я тебе сто раз звонил, ты не брала, я уже не знал что думать!
— Я... да. В порядке. Я у соседки.
— У соседки? Какой соседки? Мам, что происходит?
— Долго объяснять.
Пауза. Шорох. Лёша что-то кому-то говорил на фоне — приглушённо,
неразборчиво.
— Мам, — его голос изменился. Стал тише. Мягче. — Мам, я приеду.
Сегодня. К вечеру буду.
Нина застыла.
— Что?
— Приеду, говорю. Дурак я был. Прости. Работа, работа... Ты там одна, а
я... Приеду. Лады?
Она молчала. В горле стоял комок.
— Мам?
— Лады, — прошептала она.
И положила трубку.
***
Снег шёл с самого утра. Мягкий, пушистый, как в детстве. Нина стояла на
балконе Тамары Петровны и смотрела, как он укрывает город белым одеялом.
В руке — мандарин. Тамара дала. «Возьми, Ниночка, мне всё равно столько
не съесть».
Нина чистила его медленно, вдыхая запах. Этот запах — мандаринов, хвои,
чего-то неуловимо праздничного — преследовал её с самого пробуждения.
Только теперь она поняла, что он значит.
Не праздник.
Не салаты, не куранты, не шампанское.
Просто — быть кому-то нужной.
Вчера она была уверена, что её жизнь — провал. Сын не приехал. Муж давно
ушёл. Пятьдесят два года, одна бутылка на столе, одна тарелка с оливье.
А потом она услышала стук.
И пошла проверить.
И оказалось, что даже в самый стыдный момент своей жизни — пьяная,
одинокая, жалкая — она способна на самое главное.
Быть рядом, когда нужна.
Снежинка опустилась ей на ладонь. Маленькая, идеальная, мгновенная.
Нина улыбнулась.
Новый год — это не когда тебе хорошо.
Это когда ты кому-то нужна.
***
К вечеру приехал Лёша. Привёз торт, цветы и глупую мягкую игрушку —
белого медведя с красным бантом.
— Это что? — не поняла Нина.
— Новогодний подарок. Ты же любила таких... в детстве мне покупала...
Она обняла его. Крепко, как не обнимала, наверное, лет десять.
— Мам... — он смутился. — Ну ладно тебе...
— Дурак ты, Лёшка.
— Знаю.
— Люблю тебя, дурака.
— И я тебя, мам.
Они поднялись к Тамаре Петровне — все втроём. Резали торт, пили чай,
смотрели какую-то старую комедию по телевизору.
Нина смотрела на них — на сына, неловко шутящего, на соседку, смеющуюся
скрипучим смехом — и думала: вот оно.
Вот он, настоящий Новый год.
Не вчера, под бой курантов.
Сегодня. Первого января. Утром, которое должно было быть стыдным.
А стало — лучшим началом года в её жизни.
***
Спасибо, что дочитали до конца. Возможно, вам понравится и это: