— Ты вообще понимаешь, что сейчас сказала? — Алексей стоял посреди кухни, не раздеваясь, в куртке, с ключами в руке, и голос у него был уже не злой, а опасно спокойный. — Ты отказала моей матери.
— Я отказала не твоей матери, — Вика даже не повернулась от плиты, — а твоей фантазии, что я обязана закрывать чужие долги.
— Чужие?! — он рассмеялся резко, неприятно. — Это мои родители. Это моя семья.
— А я кто? — она наконец обернулась. — Соседка по квадратным метрам?
Кухня у них была маленькая, вытянутая, с узким окном во двор. Октябрь уже залез в квартиру — холодным стеклом, сыростью от подъезда, мокрыми листьями, которые Алексей принёс на ботинках. На столе лежала тетрадь в серой обложке, раскрытая на середине, исписанная аккуратным, почти школьным почерком. Рядом калькулятор, чеки, кружка с чаем, который давно остыл.
— Ты опять за своё, — Алексей швырнул ключи на тумбочку. — У тебя всё в цифрах, Вика. Люди — не цифры.
— Зато долги очень даже цифры, — спокойно ответила она. — С процентами.
Он сел, тяжело, будто сразу постарел на несколько лет.
— Им грозит суд. Ты это понимаешь? Маме звонят каждый день. Она плачет.
— Мне жаль, — Вика убавила огонь. — Но это не моя ответственность.
— А чья? — он поднял голову. — Моя зарплата не вытянет. У отца давление, он еле работает.
— Тогда пусть продают квартиру. Или машину. Или дачу, — перечислила она ровно. — Почему сразу я?
— Потому что у тебя есть деньги, — вырвалось у него.
Вика усмехнулась, коротко, без радости.
— У меня есть не деньги. У меня есть план. И ты про него знал с самого начала.
Он помнил. Конечно, помнил. С первого свидания, когда она вместо кафе предложила прогулку вдоль реки и кофе из термоса. Тогда ему это показалось зрелостью. Надёжностью. Не истерит, не тянет, не требует. Говорила: я не хочу жить в долгах. Он кивал, соглашался, даже гордился ею перед друзьями.
А потом это стало давить.
— Ты живёшь как будто всё время ждёшь катастрофы, — сказал он тихо. — Всё считаешь, всё откладываешь. А жить когда?
— Я так и живу, — пожала плечами Вика. — Спокойно.
Он хотел что-то сказать, но махнул рукой и ушёл в спальню. Дверь закрыл не хлопая — хуже хлопка, демонстративно.
Ночью они не разговаривали. Лежали спиной друг к другу, и между ними была не кровать — пропасть. Вика смотрела в темноту и думала, что всё это уже где-то было. В маминой жизни. В тёти Ларисы. Когда сначала «ну что такого, помоги», а потом — «ты же семья», а потом — пустые счета и усталые глаза.
На следующий день он вернулся поздно. Молча поел, молча ушёл в душ. Она не спрашивала. Он не объяснял.
Через два дня в дверь позвонили.
Звонок был резкий, длинный, уверенный — так звонят люди, которые не сомневаются, что им откроют.
На пороге стояла Галина Сергеевна. В пальто, с сумкой, с выражением лица, как будто пришла не в гости, а на проверку.
— Добрый вечер, — сказала она сухо. — Где мой сын?
— Проходите, — ответила Вика.
Алексей вышел из комнаты, замер.
— Мам? Ты чего без звонка?
— А что, надо было записываться? — свекровь уже прошла вглубь квартиры, оглядываясь. — Разговор серьёзный.
Они сели втроём. Алексей между ними, как школьник на родительском собрании.
— Я не буду ходить вокруг да около, — начала Галина Сергеевна. — У нас беда. Банк давит. Если не найдём деньги — суд, приставы, позор.
— Мама… — начал Алексей.
— Подожди, — она отмахнулась. — Я с невесткой говорю.
Вика смотрела прямо, не отводя глаз.
— Я уже всё сказала Алексею, — ответила она. — Моё решение не изменилось.
— То есть тебе плевать? — голос у свекрови дрогнул. — Семья рушится, а ты сидишь на своих накоплениях?
— Я не сижу, — спокойно сказала Вика. — Я работаю.
— Ах вот как, — усмехнулась Галина Сергеевна. — Значит, всё общее — когда жить, а как помогать — так сразу «моё»?
— Мама, хватит, — Алексей поднялся.
— Нет, не хватит, — она повернулась к нему. — Ты мужчина или кто? Скажи ей.
Он молчал. И в этом молчании Вика вдруг очень ясно поняла: он уже сделал выбор. Не вслух. Внутри.
— Продайте квартиру, — сказала она. — Это самый логичный выход.
— Ты предлагаешь нам на улицу? — свекровь вскочила. — У тебя вообще сердце есть?
— Я предлагаю отвечать за свои решения, — ответила Вика. — Не за мои.
Галина Сергеевна посмотрела на сына.
— Ты это слышишь?
Он выдохнул.
— Мама… уходи.
— Что? — она не поверила.
— Уходи. Сейчас.
Она схватила сумку, бросила на Вику взгляд, полный ненависти.
— Ты ещё пожалеешь. Такие, как ты, остаются одни.
— Лучше одной, чем с долгами не своими, — тихо ответила Вика.
Дверь закрылась.
Прошёл месяц. Потом ещё один. Осень стала серой, тяжёлой. Алексей был тише, соглашался, не спорил. Говорил, что родители продают квартиру, что всё уладилось. Вика слушала, кивала, но внутри что-то уже надломилось.
К декабрю она почти накопила нужную сумму. Иногда ловила себя на мысли, что ждёт — не покупки, а момента, когда можно будет выдохнуть.
Именно тогда Алексей начал прятать телефон.
Сначала она не обратила внимания. Потом заметила: выходит отвечать в коридор, экран вниз, переписки закрывает слишком быстро.
Однажды телефон завибрировал на столе. Вика машинально взглянула.
Ты когда скажешь ей? Мы же договаривались…
Она положила телефон обратно. Медленно. Очень аккуратно.
В этот момент Алексей вышел из ванной, вытирая волосы полотенцем.
— Ты чего такая бледная? — спросил он.
Вика посмотрела на него и вдруг поняла: дальше будет больнее.
Вика не стала ничего выяснять сразу. Это было не про терпение — про ясность. Она знала за собой эту особенность: если дернуть нитку раньше времени, клубок не распустится, а только затянется. Она предпочитала видеть всю картину целиком, даже если от этого больнее.
Следующие дни она наблюдала. Не шпионила — просто жила рядом и смотрела. Алексей стал внимательнее, даже ласковее, как будто заранее заглаживал вину. Сам мыл посуду, покупал продукты, спрашивал, как день. Слишком правильно.
— Ты сегодня рано, — сказала она однажды вечером, снимая пальто.
— Да, проект закрыли, — ответил он, не глядя, — устал.
Он устал не от работы. Это Вика понимала телом — по тому, как он избегал взгляда, как задерживался в ванной, как ночью лежал, отвернувшись, будто между ними снова выросла та самая пропасть.
Через неделю она увидела его снова — ту женщину. Теперь уже не издалека. В супермаркете у дома. Вика выбирала яблоки, когда услышала знакомый голос — чуть приглушённый, почти интимный.
— Ну ты же понимаешь, я не могу так сразу.
— Я устала ждать, Лёш, — ответила женщина. — Ты всё время обещаешь.
Вика не обернулась. Она стояла, перебирая яблоки, и вдруг с пугающей ясностью поняла: это не интрижка. Это не «само как-то». Это уже решение, просто не оформленное словами.
Дома она спросила спокойно, почти равнодушно:
— Ты с кем-то встречаешься?
Он вздрогнул.
— С чего ты взяла?
— Не делай из меня идиотку, — сказала она устало. — Я спрашиваю в последний раз.
Он сел. Долго молчал. Потом выдохнул.
— Да.
Одно короткое слово. Даже не оправдание.
— Кто она?
— Коллега. Мы… это не планировалось.
— А что у тебя вообще планировалось? — Вика смотрела прямо. — Брать мои деньги без спроса тоже не планировалось?
Он резко поднял голову.
— Ты знаешь?
— Я умею считать, Лёша, — ответила она. — И цифры не врут. Как и люди, когда их прижимает.
Он заговорил быстро, сбивчиво, как будто надеялся, что скорость заменит смысл.
— Родителям нужно было срочно закрыть часть долга, иначе сделка бы сорвалась. Я взял немного, хотел вернуть, потом всё навалилось… Я собирался сказать.
— Когда? — тихо спросила Вика.
Он молчал.
— После того, как выберешь, с кем жить? — продолжила она. — Или после того, как я сама узнаю?
Он опустил глаза.
— Я запутался.
— Нет, — она покачала головой. — Ты не запутался. Ты просто решил, что можно взять и меня, и удобство, и понимание, и ещё запасной вариант. Так не бывает.
Он попытался взять её за руку, но она отстранилась.
— Не трогай.
В ту ночь он ушёл. Сказал, что переночует у друга. Она не спрашивала у какого.
Утром Вика открыла тетрадь. Перелистала страницы. Закрыла. Впервые за много лет она ничего не считала. Просто сидела и смотрела в окно, где медленно падал первый снег.
Через три дня он вернулся. С конвертом.
— Я всё вернул. До копейки.
— Я знаю, — ответила она. — Ты всегда был аккуратен с цифрами. Не с людьми.
— Давай попробуем ещё раз, — сказал он глухо. — Я всё понял.
Она долго смотрела на него. Вспоминала, как они пили кофе из термоса, как радовались первой покупке для дома, как он говорил: ты у меня надёжная.
— Я не хочу быть надёжной, — сказала она наконец. — Я хочу быть в безопасности.
— Я могу…
— Нет, — перебила она. — Ты уже сделал всё, что мог.
Он ушёл молча. Без сцен. Это было самое тяжёлое — отсутствие шума. Как после операции: вроде всё позади, а внутри пусто и больно.
Весна пришла неожиданно. Вика продала машину. Деньги вложила в маленькую мастерскую — давно мечтала шить на заказ, для живых людей, а не для цифр в отчётах. Работа пошла медленно, но честно. Как она любила.
Алексей иногда писал. Коротко. Без просьб. Она не отвечала.
Галина Сергеевна звонила один раз.
— Ты всё разрушила, — сказала она.
— Нет, — спокойно ответила Вика. — Я просто не стала спасать то, что держалось на обмане.
Вечерами Вика выходила на балкон, смотрела на город. Он шумел, жил, не зная ни про её тетрадь, ни про конверты, ни про чужие долги.
Она больше ничего не записывала. Не потому что перестала считать — потому что научилась выбирать.
И в этом выборе впервые за долгое время было тихо.
Конец.