— Так и запишем: три метра кухни, считай, мои, — голос свекрови, Евгении Степановны, резанул тишину воскресного утра, как тупой кухонный ног. — По документам-то они, конечно, общие, но по совести…
Я замерла на пороге, с кружкой остывающего кофе в руке. В гостиной, за столом, уставленным тарелками от вчерашнего ужина, сидела она, моя свекровь, и мой муж, Витя. На столе лежала разлинованная тетрадная страница, испещренная ее округлым, властным почерком.
— По какой такой совести, Женя? — спросила я, делая вид, что поправляю занавеску. Сердце застучало глухо и невпопад.
Витя, не поднимая глаз, водил пальцем по клеенке, будто изучал невидимую карту. Он уже был в курсе. Они уже всё обговорили без меня.
— По совести проживания, Галочка, — разъяснила Евгения Степановна, и в ее голосе зазвенела та сладковатая нотка, которую она включала, собираясь быть неумолимо справедливой. — Эти три метра от окна до газовой трубы — это зона моего личного комфорта. Моя плитка, мои шкафчики, моя рабочая поверхность. Ты же сама понимаешь, я тридцать лет здесь готовила.
«Тридцать лет ты здесь царила», — подумала я, глядя на ее плотные, уверенные плечи под вязаной кофтой. Мы говорили о квартире. О нашей с Витей трешке в панельной многоэтажке на окраине, куда Евгения Степановна переехала пять лет назад, после того как умер ее муж. «Пожить немного, пока решу вопросы с наследством той двушки», — говорила она тогда. Двушка, оставшаяся от родителей, благополучно сдавалась, а свекровь обживала нашу гостевую, которая постепенно превратилась в ее личную территорию, обросшую вышитыми подушками, фарфоровыми слониками и чувством безусловного права.
А теперь она решила узаконить свои владения. Не юридически — нет, боже упаси, бумаги пусть остаются общими. Просто «по-семейному», «для порядка», «чтобы всем было понятно». Чтобы я, Галина, не вздумала на «ее» метрах поставить свою хлебопечку или перевесить полку.
— Я не совсем понимаю, — сказала я, подходя к столу и садясь напротив Вити. Он наконец посмотрел на меня. В его глазах было знакомое, щемящее извинение, смешанное с усталостью. «Не начинай, Галя, прошу тебя», — будто говорил этот взгляд. — Что это меняет? Мы живем вместе. Готовим вместе.
— Вот именно что «вместе»! — оживилась Евгения Степановна. — А вместе — это когда всё четко. Вот, смотри. — Она потянула к себе листок. — Кухня делится на три зоны: моя, общая и твоя. Общая — это холодильник, мойка и обеденный стол. Твоя — это угол у балкона, где ты свой чай-кофе хранишь. Это чтобы претензий не было. Я, например, не лезу в твой угол.
«Мой угол» — это полметра столешницы, куда я втиснула банку с кофе и коробку чая, потому что «ее» шкафчики были забиты сервизами, которые не доставали годами.
— И как мы это соблюдать будем? Мелом на полу чертить? — не удержалась я.
— Галка, — тихо сказал Витя.
— Нет, Виктор, я спрашиваю серьезно, — повернулась я к мужу. — Твоя мать предлагает нам жить в коммуналке. В собственной квартире, за которую мы с тобой платим ипотеку еще пять лет.
— Квартира записана на Витю, — мягко, но немедленно поправила свекровь. — А Витя — мой сын. Мы не чужие люди. Мы просто наводим порядок. Чтобы потом, не дай бог, ссор не было.
На языке уже вертелось: «Ссоры начинаются тогда, когда одна сторона начинает делить то, что ей не принадлежит». Но я сглотнула. Витя ненавидел скандалы. Он готов был на любую капитуляцию ради тишины. Тишина была его наркотиком, добытым в детстве, где все громкие споры заканчивались хлопаньем дверей и молчанием отца, уходящего на трое суток в запой.
— Хорошо, — сказала я, вставая. — «Наводите порядок». Только учтите, на «моих» метрах сегодня будет стоять мультиварка. Я гороховый суп хочу сварить.
— На твоих — как хочешь, — великодушно кивнула Евгения Степановна, и было ясно, что она считает первую битву выигранной. — Только, голубушка, душно от него потом на всю кухню. Может, в твоей комнате на подоконнике?
Я не стала отвечать. Ушла в нашу с Витей спальню, притворив дверь. Через минуту зашел он.
— Ты не сердись, — сказал он, садясь на край кровати. — Она же просто боится. Стареет. Ей хочется чувствовать, что у нее есть свой кусок, своя территория.
— У нее есть целая комната, Витя! И есть та самая двушка, которую она сдает. У нее есть пенсия и доход от аренды. А у нас есть ипотека, работа и её «зоны комфорта» в нашей же кухне! — выпалила я шепотом, чтобы не слышали за стеной. — Ты когда-нибудь скажешь ей «нет»? Хотя бы раз?
Он потупился, разглядывая узор на ковре. Его молчание было красноречивее любых слов. Сказать «нет» матери для него значило разрушить хрупкий мирок, где он был хорошим, послушным мальчиком, единственной опорой. Он платил эту опору годами — сначала своей свободой, теперь — нашим общим пространством.
— Ладно, — выдохнула я. — Делай как знаешь. Но этот листок я на холодильник вешать не буду. Это унизительно.
***
На следующий день позвонила Света, его сестра. Голос у нее был сладкий, сиропный, каким он всегда бывал, когда ей что-то было нужно.
— Галюнь, родная! Как ты? Как ваши дела? Мама говорила, вы там какой-то семейный договор составляете, молодцы! Умно!
— Привет, Свет, — сказала я, прижимая трубку плечом и продолжая мыть посуду. На «ее» территории, кстати. — Да, что-то такое.
— Слушай, а у меня к тебе огромнейшая просьба! — затараторила она. — Ты же не откажешь! Мне нужно съездить в Питер на недельку, по делам. А кота не на кого оставить. Можно моего Барсика к вам? Он совсем необременительный!
Света жила в получасе езды, в съемной однушке. Её жизнь была чередой внезапных «дел» и таких же внезапных мужчин. Барсик, громадный рыжий перс, вечно обиженный и линяющий, был постоянным спутником этих зигзагов.
— Свет, у нас и так… тесно, — осторожно начала я. — И у Евгении Степановны, кажется, аллергия на шерсть.
— Ой, ну что ты! У нее никогда аллергии не было! Она в детстве мне хомяков дарила! — засмеялась Света. — И он у вас в зале поместится, в углу. Витя-то не против! Я уже у него спросила!
Меня будто обдало ледяной водой. Он опять. Опять согласился, даже не спросив.
— Он сказал «да»?
— Ну да! Сказал: «Да без проблем!» — радостно подтвердила Света. — Так я завтра его привезу, ладно? Спасибо тебе, ты моя спасительница!
Она бросила трубку. Я отставила тарелку и пошла в зал, где Витя ковырялся в ноутбуке.
— Барсика завтра привозят?
Он вздрогнул, не отрываясь от экрана.
— А… да. Света просила. Всего на неделю. Неудобно было отказать.
— Мне ты тоже неудобен, — сказала я ровным, тихим голосом. — Мне неудобно жить с линией фронта посреди кухни. Мне неудобно, что решения о моем доме принимаются без меня. Ты когда-нибудь спросишь, удобно мне или нет? Или твоя мама и сестра имеют абсолютный приоритет?
Он закрыл ноутбук и провел рукой по лицу.
— Галя, ну хватит. Не драматизируй. Кот. Всего на неделю. Что тут такого?
— Дело не в коте! — сорвалась я. — Дело в том, что я здесь как будто не хозяйка, а постоялица! Смотри-ка, — я махнула рукой в сторону кухни. — Там — ее метры. Здесь скоро будет ее дочкин кот. А я? Я где? На каком метре я могу просто вздохнуть и сказать: «Черт возьми, я здесь живу! Это мой дом!»?
Он смотрел на меня виновато и беспомощно. И в этой беспомощности была такая скупая, безрадостная ясность: он не изменится. Он выберет путь наименьшего сопротивления. Всегда. И мне придется либо смириться, либо… Либо что?
Барсика привезли на следующий день. Он важно устроился на спинке самого дорогого дивана, оброняя клочья рыжей шерсти на светло-бежевую обивку. Евгения Степановна встретила его как дорогого гостя, поставила миску с водой на «общей» территории и строго заметила мне: «Смотри, не залей мою плитку».
«Твою плитку», — мысленно поправила я.
Неделя растянулась в две. У Светы «дела» в Питере затянулись. Она слала восторженные голосовые: «Галюш, ты же не против, если еще чуть-чуть? Отель такой шикарный, дела идут на лад!». Под «делами», как я догадывалась, скрывался новый роман. Барсик грустил, ел мало и линял еще больше.
А я в это время получила письмо. Из банка. По поводу нашей ипотеки. Вите оно пришло на электронную почту, к которой у меня был доступ. Я открыла его из простого любопытства и несколько минут просто не могла понять, что вижу.
Там была благодарность за досрочное погашение части кредита. Значительной части. Такое погашение резко снижало ежемесячный платеж.
Сердце заколотилось. Откуда деньги? У нас с Витей не было таких накоплений. Мы сводили концы с концами, откладывая на отпуск, который все откладывался.
Я вышла в зал. Витя смотрел футбол. Барсик мурлыкал у него на коленях.
— Витя, что с ипотекой? Откуда деньги на досрочное погашение?
Он медленно повернул ко мне голову. На его лице было то самое выражение — пойманного с поличным школьника, который уже придумывает оправдание.
— Это… мама помогла, — пробормотал он.
— Помогла? Как помогла? Дала денег?
— Не совсем. Она… она внесла их. Как свою долю.
— Свою долю? — я села в кресло, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Какую долю? У нас с тобой нет долей с твоей матерью! У нас есть совместная ипотека!
— Она сказала, что раз уж она тут живет и это теперь ее дом тоже… то справедливо будет, если она внесет свой вклад, — он говорил быстро, глотая слова. — Чтобы нам было легче. И чтобы у нее было… ну, больше моральных прав.
Моральных прав. Вот оно. Три метра кухни были только началом. Разведкой боем. Теперь шло полноценное наступление. Деньги — самый веский аргумент в ее мире. Внесла «долю» — значит, имеет право на «долю» в решении, на «долю» в пространстве, на главенство. Это был не подарок. Это была покупка. Покупка сына, покупка влияния, покупка куска нашей с Витей жизни.
— И ты согласился? — спросила я, и голос мой прозвучал чужо, тихо и страшно. — Ты взял у нее деньги и внес в ипотеку, даже не посоветовавшись со мной? Мы же договорились, что все крупные решения — вместе!
— Я хотел тебе сказать… — начал он.
— Когда? Когда она уже принесла тебе расписку? — Я встала. Во мне кипело такое бешенство, что тряслись руки. — Ты понимаешь, что ты сделал? Теперь она здесь не гость, не свекровь! Она — инвестор! Она имеет право! И она этим правом воспользуется, ты же сам прекрасно знаешь!
Из кухни послышалось покашливание. Евгения Степановна стояла в дверном проеме, опираясь о косяк. На ее лице не было ни удивления, ни смущения. Было спокойное, почти удовлетворенное понимание. Она всё слышала.
— О чем шум, дети? — спросила она мягко. — Опять из-за пустяков? Виктор, я же просила тебя все объяснить Гале спокойно. Галочка, не кипятись. Я же не чужой человек. Я помогаю. Вам же легче будет. А то вы всё тяните, тяните, проценты платите. Я как мать не могу на это смотреть.
Я смотрела на них — на сына, потупившего взгляд, и на мать, державшую этот взгляд в своих руках. Между ними протянулась невидимая, прочная нить — из чувства вины, долга, детского страха и взрослой беспомощности. И я была по другую сторону. Чужая. Та, что «кипятится из-за пустяков».
— Легче, — повторила я. — Да. Спасибо за помощь, Евгения Степановна.
Я повернулась и ушла в спальню. Не хлопнула дверью. Закрыла ее очень тихо. Потом села на кровать и смотрела в окно на темнеющее небо, на огни чужих окон. Мне нужно было куда-то ехать. К маме, в другой город. Она звонила утром, жаловалась на боль в суставах, говорила, что соседка помогает с продуктами, но в голосе был такой тоскливый, беспомощный звук, от которого сжималось сердце. Я откладывала поездку, потому что не знала, на кого оставить дом, Барсика, всю эту хрупкую, сшитую на живую нитку конструкцию под названием «быт».
А теперь знала.
Я начала собирать сумку. Небольшую, на пару дней. Положила телефон, зарядку, кошелек, смену белья. Потом вышла в зал. Они сидели на кухне, пили чай. Мирная картина.
— Я уезжаю, — сказала я громко, чтобы было слышно из-за шипения чайника. — К маме. У нее проблемы.
Витя встревоженно поднял голову.
— Надолго? Что случилось?
— Не знаю. Насколько потребуется. Неделю. Может, больше.
— А как же… — он мотнул головой в сторону кота, в сторону кухни, в сторону всей этой жизни.
— А как же что? — спросила я, надевая куртку. — У тебя есть мама. Она уже всё устроила. У нее есть моральные права и три метра кухни. И даже доля в ипотеке. Справятся.
— Галка, не надо так, — встал он, но было поздно. Я уже открывала дверь.
— Светин кот на твоей совести, — добавила я, уже с лестничной площадки. — И мамины суставы — на моей. Так, по-твоему, и должно быть в семье, да? Каждый тянет свою лямку.
Я не стала ждать лифта, пошла вниз по ступенькам. Слышала, как за мной захлопнулась дверь, но никто не выбежал. Они остались там, в своей уютной, поделенной на зоны квартире, с их чаем, их договоренностями, их молчаливым союзом.
Садясь в машину, я почувствовала не боль, а странную, пустую легкость. Как будто сбросила тяжелый, чужой рюкзак, который тащила слишком долго, сама не понимая зачем. Дорога к маме была долгой, и я ехала медленно, не включая музыку, прислушиваясь к тишине внутри себя. Это был не побег. Это было отступление на свои, наконец-то, абсолютно свои позиции. Пусть небольшие, пусть где-то там, в другом городе, в маминой хрущевке с протекающим краном. Но свои.
Телефон завибрировал на приборной панели. Света. Наверное, про кота. Или про то, как у нее идут «дела». Я не стала брать трубку. Пусть позвонит брату. Или матери. У них теперь столько общего.
Конец.