— Ты вообще понимаешь, что квартира — это семейное, а не твое личное?
Я даже не сразу поняла, что это сказано мне. Мы еще не сняли куртки, в прихожей пахло холодом и хвоей с елочного базара, а Нина Павловна уже стояла в дверях кухни, подбоченившись, как будто ждала именно этого момента — пока мы переступим порог. Голос у нее был не крикливый, нет. Спокойный, уверенный, почти будничный. От этого становилось только хуже.
— Нина Павловна, — сказала я медленно, — давайте хотя бы разденемся. Мы с дороги.
— А что раздеваться? — вмешалась золовка Марина, высовываясь из комнаты. — Сейчас самое время поговорить. Перед праздниками всегда надо расставлять все по местам.
Костя замер между мной и матерью, держа в руках пакет с мандаринами. Я видела, как у него дернулся угол рта — верный признак того, что он уже мысленно ищет путь к отступлению. Как всегда.
— Мам, — начал он осторожно, — мы же договаривались, что сегодня просто заедем, поздравим, обсудим Новый год…
— Вот именно, — перебила Нина Павловна. — Новый год. А вы, между прочим, до сих пор не поняли, что жить в бабушкиной квартире — это временно. Это не подарок. Это ответственность.
Я прошла на кухню, не разуваясь, и поставила сумку на табурет. Сердце билось глухо, где-то в горле. Я знала: если сейчас не сказать, дальше будет хуже. Этот разговор они вынашивали не один день. Просто ждали подходящего момента. Момента, когда отступать будет неудобно.
— Мы живем там уже два года, — сказала я. — Платим за коммунальные услуги, сделали ремонт, поменяли проводку. Если вы называете это «временно», тогда давайте обсудим, на каких условиях.
Марина хмыкнула. Она была в домашнем — растянутый свитер, волосы собраны кое-как. Вид у нее был довольный, как у человека, который пришел не просто посмотреть, а поучаствовать.
— Олеся, — протянула она, — ну не надо делать вид, что ты тут хозяйка. Это квартира нашей семьи. Бабушка еще при жизни говорила…
— При жизни, — резко перебила я. — Она говорила Косте. Не тебе. И не вашей маме.
Нина Павловна медленно села за стол. Поставила перед собой чашку, хотя чайник даже не был включен. Этот жест я знала наизусть: она всегда садилась, когда собиралась говорить долго и обстоятельно, как на собрании.
— Олесь, — начала она тем самым голосом, от которого у меня сводило зубы, — ты у нас девушка умная. Ты должна понимать: наследство — вещь тонкая. Тут нельзя действовать нахрапом. Марина — родная сестра Кости. У нее двое детей. Им тоже нужно думать о будущем.
— А мы кто? — спросила я. — Временные жильцы?
Костя наконец поставил пакет на пол.
— Мама, давай без этого. Мы ничего не отнимаем. Никто не говорит, что Марина останется ни с чем.
— Вот именно, — тут же подхватила Марина. — Никто не говорит. Но вы и не подтверждаете. Вы там обжились, обставились, как будто навсегда. А мне, между прочим, мама сказала, что ты, Олеся, уже риелтора присматривала.
Я рассмеялась. Невольно. Громко.
— Риелтора? Марина, ты с ума сошла? Я искала мастера, чтобы дверь входную отрегулировать. Она у нас не закрывается нормально.
— Ну конечно, — протянула Марина. — Все вы так говорите.
Нина Павловна подняла ладонь, призывая к тишине.
— Давайте без истерик. Я вас для чего позвала? Чтобы спокойно, по-семейному обсудить. Новый год на носу. Надо решить, кто где будет жить дальше. Марина с детьми ютится, а вы вдвоем — в трехкомнатной.
— Мам, — Костя покраснел, — ты сейчас серьезно?
— Абсолютно. Я считаю, что было бы честно: вы либо оформляете все юридически, либо освобождаете квартиру. Временно поживете у Олесиных родителей. Это же логично?
Я почувствовала, как внутри что-то холодеет. Родители мои жили в пригороде, в маленьком доме, и Нина Павловна это прекрасно знала. Знала и сейчас произнесла это с особым, почти ласковым выражением лица.
— Вы заранее все решили, — сказала я тихо. — Просто ждали, когда нас прижмете.
— Не прижмем, — возразила она. — Направим. Ты же любишь порядок.
Марина встала и подошла ко мне почти вплотную.
— Слушай, — сказала она вполголоса, но так, чтобы все слышали, — ты в нашу семью пришла недавно. Не надо тут свои порядки устанавливать. Квартира — не приданое.
Костя дернулся.
— Марин, хватит.
— А что? — она пожала плечами. — Я правду говорю. Мама просто слишком мягкая.
Нина Павловна улыбнулась. Той самой улыбкой, от которой становилось ясно: спектакль только начинается.
За окном мигали гирлянды, соседский мальчишка тащил елку, оставляя за собой след из иголок. Город готовился к празднику, а мы стояли посреди кухни, и мне вдруг стало ясно: это не разговор про жилье. Это — проверка. И если я сейчас отступлю, дальше меня будут двигать так же — аккуратно, уверенно, без крика. Как мебель.
Я тогда впервые заметила, что тишина в этой кухне умеет быть давящей. Не уютной, не домашней — а такой, что хочется выйти на лестничную площадку и вдохнуть пыльного подъездного воздуха, лишь бы не слышать собственные мысли. Мы молчали слишком долго. И это молчание, как оказалось, было выгодно только одной стороне.
— Ну что вы все стоите? — наконец сказала Нина Павловна, словно спохватившись. — Проходите, садитесь. Раз уж начали разговор, надо его закончить по-человечески.
Она встала, зазвенела чашками, достала печенье из жестяной коробки с облезлым новогодним рисунком. Каждый ее жест был выверен, знаком до боли. Так она всегда поступала: сначала удар, потом — бытовая забота, как будто одно отменяет другое.
Я сняла куртку, аккуратно повесила ее на спинку стула. Руки дрожали, но я старалась не показывать. Внутри уже не было ни обиды, ни растерянности — только злость, холодная и плотная.
— Хорошо, — сказала я, садясь. — Давайте по-человечески. Только без этих «временно» и «по-семейному». Конкретно.
Марина села напротив, закинула ногу на ногу. Она смотрела на меня внимательно, даже с интересом. Ей явно нравилось происходящее. Для нее это был не конфликт — развлечение. Возможность наконец сказать вслух то, что копилось годами.
— Конкретно так, — начала она. — Квартира бабушки по-хорошему должна быть продана. Деньги — поделены. Косте — доля, мне — доля. А вы уж там сами решайте, как жить дальше.
— А бабушкино завещание? — спросила я.
Марина усмехнулась.
— Какое завещание? Не смеши. Она его сто раз собиралась переписать, но все откладывала. А потом мама за ней ухаживала, если уж на то пошло.
Нина Павловна кашлянула.
— Не надо вдаваться в подробности. Это никого не красит.
— Очень даже надо, — возразила я. — Потому что вы сейчас говорите так, будто мы захватили чужое. А по документам Костя — единственный наследник. Вам это не нравится — я понимаю. Но это факт.
Костя сидел, опустив глаза. Его плечи были напряжены, руки сцеплены в замок. Я знала этот его вид: он уже переживал, что сейчас кто-то обидится. Мама. Сестра. Все, кроме меня.
— Костя, — сказала я, — скажи что-нибудь.
Он поднял голову, посмотрел сначала на мать, потом на Марину, потом на меня.
— Я не хочу ссор, — выдавил он. — Я хочу, чтобы все было нормально. Чтобы Новый год спокойно встретили.
— Вот, — тут же сказала Нина Павловна, — слышишь? Он у нас человек мирный. Не то что ты — сразу в штыки.
— Я не в штыки, — ответила я. — Я защищаю то, что нам принадлежит. И свое место в этой семье, если уж на то пошло.
Марина фыркнула.
— Место, — повторила она. — Ты бы сначала научилась уважать старших.
— Я уважаю, — сказала я. — Но уважение — это не когда тебя пытаются вытолкнуть из квартиры под Новый год.
В этот момент что-то щелкнуло. Нина Павловна резко поставила чашку на стол.
— Никто никого не выталкивает! — сказала она громче, чем раньше. — Не надо делать из нас чудовищ. Я, между прочим, о вас думаю. О будущем. Сегодня живете, а завтра? Дети появятся — куда вы их? В эту квартиру? А Марининым детям где жить?
— А почему мы должны решать проблемы Марины? — спросила я. — Почему за счет нас?
— Потому что вы семья, — отрезала она. — А в семье делятся.
Я усмехнулась.
— Странная у вас арифметика. Делятся всегда те, у кого есть.
Марина вскочила.
— Ты сейчас на что намекаешь?
— На то, — спокойно сказала я, — что вы обе привыкли решать за Костю. И думали, что и за меня получится. Не вышло.
— Ах вот как, — протянула Нина Павловна. — Значит, я еще и манипулятор.
— Я этого не говорила.
— Но подумала.
— Да.
Костя резко встал.
— Хватит! — почти крикнул он. — Хватит, я сказал. Вы меня загнали. Все.
Он ходил по кухне, как по клетке.
— Я не хочу выбирать. Я устал. Мама, Марин, вы всегда считали, что можете мной распоряжаться. А ты, Олеся… ты тоже давишь.
Я смотрела на него и вдруг отчетливо поняла: он правда так думает. Для него любое мое сопротивление — давление. Любая попытка защитить нас — агрессия.
— Я не давлю, — сказала я. — Я просто не молчу.
— Иногда лучше бы помолчала, — вырвалось у Марины.
Нина Павловна тут же подхватила:
— Вот именно. Женская мудрость — она в терпении. А ты все время лезешь вперед.
Я встала.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда слушайте внимательно. Мы из квартиры не съедем. Продавать ее мы не будем. И если вы хотите решать это через суд — решайте. Но больше никаких «семейных посиделок» и разговоров за чаем. Все — официально.
— Ты мне угрожаешь? — прищурилась Нина Павловна.
— Нет, — ответила я. — Я вас предупреждаю.
Марина рассмеялась.
— Ну-ну. Посмотрим, как ты запоешь, когда Костя останется без маминой поддержки.
Я посмотрела на Костю.
— Ты что скажешь?
Он молчал. И это молчание было хуже любого ответа.
Мы ушли тогда молча. В машине Костя долго крутил руль, не заводя двигатель. За окном хлопали двери, люди несли пакеты, елки, коробки с игрушками. Город жил своей предновогодней жизнью.
— Ты перегнула, — наконец сказал он.
Я закрыла глаза.
— Нет, Костя. Это только начало.
И я еще не знала, что настоящие удары они приберегли на потом.
После того вечера Костя словно уменьшился. Не физически — внутри. Он стал тише, осторожнее, все чаще задерживался на работе, говорил со мной как с человеком, у которого в руках что-то хрупкое и опасное. Я это чувствовала кожей. И чем ближе подползал Новый год, тем плотнее вокруг нас смыкалось это липкое, тревожное ожидание.
— Ты понимаешь, — говорил он, не глядя, когда мы ужинали, — мама просто переживает. Она боится, что семья развалится.
— Семья развалится не от моих слов, — отвечала я. — А от вашего молчания.
Он вздыхал, отодвигал тарелку. Этот разговор повторялся почти каждый вечер, менялись только интонации. Я уже знала: что-то происходит за моей спиной. Слишком часто он отходил говорить по телефону, слишком тщательно подбирал слова.
И правда всплыла случайно. Самым обидным образом — через чужие губы.
За три дня до праздника мне позвонила соседка по дому, тетя Валя, женщина наблюдательная и разговорчивая.
— Олесь, — сказала она, — ты уж не обижайся, но решила предупредить. Тут к вам какие-то люди приходили. Мужчина с папкой, женщина. Спрашивали про квартиру. Говорили, что скоро будут показы.
У меня внутри что-то оборвалось.
— Какие показы?
— Ну… как какие. Покупателям. Я думала, вы в курсе.
Я положила трубку и долго сидела на краю дивана. В квартире было тихо, только часы тикали. Те самые, которые мы с Костей повесили после ремонта. Я смотрела на них и понимала: меня уже продали. Без моего согласия. Без разговора.
Костя пришел поздно. Я не стала начинать издалека.
— Риелтор был? — спросила я, не повышая голоса.
Он замер в коридоре. Потом медленно снял куртку.
— Откуда ты знаешь?
— Значит, был.
Он прошел на кухню, сел. Потер лицо ладонями.
— Это временно, — начал он. — Просто консультация. Мама настояла. Сказала, что надо понимать рынок.
— Костя, — сказала я очень спокойно, — ты понимаешь, что это предательство?
Он вскинул голову.
— Не говори так.
— А как мне говорить? — я подошла ближе. — Ты обсуждаешь продажу нашего дома с людьми, которые открыто хотят нас оттуда выгнать. И молчишь.
— Я хотел как лучше! — сорвался он. — Я между двух огней!
— Нет, — ответила я. — Ты всегда был на их стороне. Просто раньше это было не так очевидно.
Он молчал. И в этом молчании было признание.
На следующий день Нина Павловна позвонила сама. Голос у нее был праздничный, даже бодрый.
— Олесь, мы тут подумали… Может, соберемся тридцать первого? По-семейному. Надо же как-то сгладить углы.
Я усмехнулась.
— Углы сглаживают заранее. А не когда стены уже рушат.
— Ты слишком драматизируешь, — сказала она холодно. — Кстати, имей в виду: Марина уже внесла задаток за новую квартиру. Мы рассчитываем на свою долю.
Вот оно. Все встало на свои места.
— Вы не получите ни копейки, — сказала я. — Потому что продавать квартиру мы не будем.
— Мы — это кто? — уточнила она.
— Я и закон.
В трубке повисла пауза.
— Ну смотри, — наконец сказала Нина Павловна. — Потом не жалуйся.
Тридцать первого Костя уехал к матери. «Просто поговорить», как он сказал. Я осталась дома. Смотрела, как за окном загораются окна, как люди несут пакеты, смеются. Мне было удивительно спокойно. Я уже все решила.
Вечером он вернулся. Бледный.
— Мама подала заявление, — сказал он с порога. — О признании завещания недействительным. Говорит, ты на бабушку влияла.
Я кивнула.
— Ожидаемо.
— Олесь… — он сел напротив. — Может, уступим? Продадим, купим что-нибудь поменьше. Я не хочу войны.
Я посмотрела на него долго. Очень долго.
— А я не хочу жить с человеком, который готов уступать мной, — сказала я. — Ты ни разу не спросил, чего хочу я.
Он молчал.
— Завтра я подаю встречное, — продолжила я. — И еще одно заявление. О разделе имущества. Если ты не против.
— Ты хочешь развода? — глухо спросил он.
— Я хочу уважения.
За полчаса до полуночи он ушел. Без скандала. Просто взял куртку и ушел.
Я встретила Новый год одна. С шампанским, которое открыла без тоста. За окном гремели салюты. А у меня было чувство, будто я наконец вышла из тесной, душной комнаты.
Через месяц суд отказал Нине Павловне. Документы были чистые. Риелтор больше не появлялся. Марина перестала звонить. Костя пытался вернуться — осторожно, с извинениями, с разговорами о «давай начнем сначала».
Но сначала — не получилось.
Квартира осталась за мной. Не как трофей. Как точка. Как место, где я впервые выбрала себя.
А перед следующим Новым годом я повесила новые часы. И впервые за долгое время они не давили. Они просто шли.
Конец.