— Ты вообще понимаешь, что мы так и сгниём здесь? — сказала Настя и даже сама испугалась собственного голоса.
Он вышел резким, будто сорвался с крючка.
Михаил сидел за столом, уткнувшись в телефон, и ел остывшую яичницу. Ел медленно, как всегда, будто растягивал время, надеясь, что разговор сам рассосётся.
— Мы где «здесь»? — не поднимая глаз, спросил он. — В собственной квартире. С водой, светом и интернетом. Люди хуже живут.
— Люди живут, а мы существуем, — Настя упёрлась ладонями в стол. — Ты это правда не чувствуешь?
— Я чувствую, что ты опять начинаешь, — вздохнул он. — Утро, между прочим.
— А когда не утро? Когда можно?
Он наконец посмотрел на неё. Взгляд был усталый, раздражённый, но без злости — хуже всего именно это. Равнодушие.
— Настя, у нас всё нормально. Просто ты себе что-то придумала.
— Я не придумала, — сказала она тихо. — Я устала.
Он усмехнулся, отодвинул тарелку.
— Все устали. Это не повод устраивать трагедию.
— Это не трагедия, Миша. Это жизнь. Которую я не хочу так прожить.
Он встал, налил себе чай, облокотился на подоконник.
— И как ты хочешь? Скажи. Конкретно.
— Я хочу тишины. Пространства. Я хочу вечером слышать себя, а не соседский телевизор. Я хочу знать, что завтра будет не таким же, как вчера.
— Купи беруши, — буркнул он.
Внутри у неё что-то щёлкнуло. Когда-то этот его тон казался ироничным, почти обаятельным. Теперь — пустым и колючим.
— Ты издеваешься?
— Я реалист, — пожал он плечами. — У нас нет денег на твои фантазии.
— У меня есть, — резко сказала Настя.
Он повернулся.
— Что?
— У меня есть накопления. Немного, но есть. Я работаю, если ты не заметил.
— И что дальше? — в голосе появилось раздражение. — Дом покупать собралась?
— Смотреть. Думать. Планировать.
— Планируй молча, — отрезал он. — Мне потом расхлёбывать неохота.
Она смотрела на него и вдруг ясно поняла: он давно уже не с ней, просто физически присутствует. Как мебель. Как привычка.
— Ты вообще помнишь, когда мы последний раз говорили нормально? — спросила она.
— Мы сейчас говорим.
— Нет, Миша. Ты отбиваешься.
Он ничего не ответил. Взял куртку, ключи.
— Я опаздываю. И, пожалуйста, не устраивай мне потом сцен по телефону.
Дверь хлопнула. В квартире остался запах дешёвого табака и тишина, в которой хотелось кричать.
Настя медленно села. Посидела так минут пять, потом встала и машинально начала вытирать стол. Мысли путались, но одна держалась крепко: так дальше нельзя.
Их брак давно стал чем-то вроде старого шкафа — вроде стоит, но дверцы перекосились, и каждый раз боишься, что рухнет.
Она действительно копила. Не из упрямства, не назло — просто потому что нужно было за что-то держаться. Каждый месяц откладывала понемногу. Иногда срывалась, тратила, потом злилась на себя и начинала снова.
Михаил про это знал, но относился снисходительно, как к детской игре.
— Главное — не вляпаться, — говорил он. — А то потом плакать будешь.
Она не плакала. Она работала.
Последние месяцы он всё чаще задерживался, всё реже смотрел ей в глаза. Телефон стал продолжением руки. Ночью лежал, отвернувшись, экран светился в темноте, как чужая жизнь.
— У тебя кто-то есть? — спросила она однажды.
Он даже не удивился.
— Ты с ума сошла?
— Тогда почему ты всё время не здесь?
— Потому что мне надоело это вечное недовольство, — резко ответил он. — С тобой невозможно быть нормальным.
Эти слова она запомнила. Они осели где-то под рёбрами.
Звонок застал её на работе, между отчётами и чашкой холодного кофе.
— Анастасия Сергеевна? — голос был официальный. — Вас беспокоят из нотариальной конторы.
Она слушала и сначала не понимала смысл слов. Бабушка. Наследство. Сумма.
— Вы уверены? — переспросила она глупо.
— Документы в порядке. Вам нужно будет подъехать.
Когда она положила трубку, руки дрожали. Два миллиона с лишним — это были не просто деньги. Это был выход.
Вечером она рассказала Михаилу. Он слушал молча, потом кивнул.
— Ну, бывает.
— Миша, — она смотрела на него почти с мольбой. — Мы можем всё изменить.
— Не торопись, — сказал он. — Деньги любят тишину.
И снова уткнулся в телефон.
В ту ночь она почти не спала. В голове крутились картинки — не глянцевые, не сказочные. Просто дом. Окно. Тишина.
Утром она открыла сайт с объявлениями. Просто посмотреть. Ни к чему не обязывает.
Она ещё не знала, что этот «просто посмотреть» уже всё решил.
Дом нашёлся не сразу. Сначала были картинки — слишком новые, слишком глянцевые, с пластиковыми окнами и ощущением, что в них никогда никто не жил. Настя закрывала такие объявления почти сразу. Потом — откровенно убитые варианты, где вместе с домом продавалась безнадёга.
А потом появился он. Неброский, старый, но крепкий. Сад, яблоня, крыльцо с облупившейся краской. Сорок минут на электричке — не край света.
Она поехала одна. Михаилу сказала вскользь:
— В субботу уеду, посмотрю один вариант.
— Делай что хочешь, — ответил он, не отрываясь от экрана.
Дом принял её сразу. Не радостно, не восторженно — спокойно. Как будто знал: ты всё равно придёшь.
— Тут не богато, — сказала хозяйка, пожилая женщина с уставшими глазами. — Но всё честно. Ничего не сыпется.
Настя ходила по комнатам, касалась стен, смотрела в окно. Внутри было тихо. Не пусто — именно тихо.
Вечером она показала Михаилу фотографии.
— Вот, — сказала она. — Мне кажется, это он.
— Далеко, — буркнул он.
— Зато жить можно.
— Ну, если тебе так надо… — он пожал плечами. — Только сразу предупреждаю: я туда каждый день мотаться не собираюсь.
Она кивнула. В тот момент это было неважно.
Сделку оформили быстро. Деньги — её. Документы — её. Михаил не вникал, только подписал согласие, не читая.
— Всё равно же семья, — сказал он тогда.
Это слово прозвучало странно.
Первые недели Настя жила между двумя мирами. Работа, город, старая квартира — и дом, где пахло деревом и холодной землёй. Она ездила туда по выходным, мыла, чинила, красила. Уставала до дрожи, но впервые за долгое время засыпала без тяжести в груди.
Михаил приезжал редко. Ходил по участку, курил, молчал.
— Помоги мне с полкой, — просила она.
— Потом, — отвечал он.
Потом не наступало.
И однажды она просто перевезла вещи. Кота, книги, посуду. Без скандала, без объяснений.
— Я поживу пока тут, — сказала она по телефону.
— Как знаешь, — ответил он. — Только не делай из этого трагедию.
Она не делала. Просто жила.
Звонок от свекрови был неожиданным, но не удивительным.
— Настя, здравствуй, — голос Тамары Петровны был сладким, как варенье. — Как ты там? Осваиваешься?
— Осваиваюсь, — коротко ответила Настя.
— А Миша что, всё в городе? Бросил тебя одну?
— Мы взрослые люди, — сказала Настя. — Каждый решает сам.
— Ну-ну, — протянула свекровь. — Семья всё-таки.
Это слово снова прозвучало, как угроза.
Через неделю они приехали. Вместе. Без предупреждения.
Настя увидела машину из окна и сразу всё поняла. Сердце ухнуло вниз, но она почему-то не испугалась. Только разозлилась.
— Нам надо поговорить, — сказал Михаил, когда они зашли.
Тамара Петровна уже осматривалась, будто выбирала место для шкафа.
— Домик ничего, — заметила она. — Просторно. Мне бы тут подошло.
— Вам? — переспросила Настя.
— Ну а что, — вмешался Михаил. — Маме в квартире плохо. Сырость. Врачи сказали — вредно.
— И ты решил, что она будет жить здесь? — спокойно спросила Настя.
— А что такого? — он нахмурился. — Ты одна, места хватает.
— Это мой дом, Миша.
— Мы же семья, — резко сказала Тамара Петровна. — Или ты теперь считаешь себя отдельной?
Настя посмотрела на них обоих. В этот момент всё стало предельно ясно.
— Нет, — сказала она. — Вы здесь жить не будете.
Тишина была тяжёлой.
— Ты с ума сошла, — прошипел Михаил. — Это моя мать.
— А это моя жизнь, — ответила Настя. — И мой дом.
— Вот значит как, — Тамара Петровна усмехнулась. — Мужу отказать, мать выгнать… Характер у тебя всегда был тяжёлый.
— Вы можете уехать, — сказала Настя. — Прямо сейчас.
Михаил побледнел.
— Ты пожалеешь, — сказал он тихо. — Я так это не оставлю.
Он не оставил.
Через месяц пришло письмо из суда. Иск о разделе имущества. Настя держала конверт и смеялась — нервно, почти истерично.
— Делить нечего, — сказала она сама себе. — Но ты всё равно попробуешь.
В суде Михаил сидел чужой, напряжённый. Говорил сухо, официально, будто читая текст.
Судья выслушала, посмотрела документы.
— Дом приобретён на личные средства истицы. Оснований для раздела нет.
Михаил смотрел в пол. Настя — в окно.
После заседания он догнал её в коридоре.
— Ты стала другой, — сказал он.
— Нет, — ответила она. — Я просто перестала быть удобной.
Он хотел что-то сказать, но не сказал.
Весна пришла незаметно. Снег сошёл, яблоня зацвела. Настя сидела на крыльце, пила кофе и слушала тишину.
Соседка Марина махнула через забор:
— Ну что, обжилась?
— Да, — улыбнулась Настя. — Наконец-то.
— Главное — никого лишнего не пускать, — сказала Марина и подмигнула.
Настя кивнула.
Вечером она достала старую записную книжку. Нашла строчку: «копить на дом». Провела ручкой и вычеркнула.
Потом закрыла блокнот.
Дом был. Жизнь — тоже. И впервые за много лет она была честной.
Конец.