Не родись красивой 52
От услышанного Маринка резко вздёрнула голову, будто её ударили. Бросила на Кондрата быстрый, колючий взгляд — и тут же отвернулась. Сердце ухнуло куда-то вниз, в грудь хлынул горячий, обжигающий поток. На глаза навернулись предательские слёзы, и она до боли прикусила губы, чтобы не выдать себя. Не сейчас. Только не сейчас. Она не хотела, чтобы Кондрат видел её слабость, её дрожь, её страх и радость вперемешку.
Впрочем, он и не смотрел. Сидел, уставившись в землю, ковырял сухую траву, будто и не произнёс только что слов, от которых у неё перевернулась вся жизнь.
Минута тянулась мучительно долго.
— Что скажешь? — выдержав паузу, спросил он.
Голос был глухой, натянутый.
Маринка чувствовала, как внутри всё дрожит, как поднимается волна, с которой трудно совладать. Горло сжало так, что казалось — произнеси хоть звук, и она разрыдается. Девушка пожала плечами — неловко, почти по-детски.
— Тебе что, всё равно, что ли? — вспыхнул Кондрат. — Пойдёшь за меня или нет?
В его голосе странно переплелись надежда и усталое безразличие, словно он уже заранее приготовился к любому ответу — и хорошему, и плохому.
Маринка медленно выдохнула.
И, не поднимая глаз, тихо, почти неслышно произнесла:
— Присылай.
Всего одно слово. Короткое. Но в нём было всё.
Марина не могла говорить больше. В эту минуту она явственно почувствовала, как тяжёлый камень, который давил душу, вдруг сдвинулся, сорвался, исчез. Всё, что тянуло, что не давало спать, дышать, жить, — ушло разом. Будто её освободили из тёмного, тесного ущелья и выпустили на свет.
Ей хотелось закричать.
Хотелось броситься к Кондрату, обнять его, прижаться, расцеловать — за эти слова, за это решение, за своё спасение.
Но она не сделала этого.
Нельзя было выдать себя, нельзя было показать, как её рвёт изнутри счастьем и облегчением. Чувства метались, били в грудь, требовали выхода, а она сжимала их изо всех сил, чтобы не заплакать от счастья.
Всё, что угнетало её в последние недели, испарилось, как утренний туман.
И впервые за долгое время она почувствовала: дышать стало легко.
Кондрат молча поднялся с примятой травы, взял в руки вилы. Лицо его снова стало привычно собранным, деловым. Только в глубине взгляда ещё тлело что-то беспокойное.
— Ну что, Степан Михалыч? — громко окликнул он. — Пойдёмте. Сено готово.
Мужики поднимались, потягивались, оставляли косы, брали вилы. День клонился к обеду, солнце жгло нещадно, но работа не ждала. Бабы уже шли с граблями по лугу, сгребали сухое, душистое сено. Оно слегка шуршало, лёгкое, тёплое, готовое лечь в копны.
— Что, девки? Поможем мужикам? — звонко крикнула весёлая Надька.
— А отчего же не помочь? — сразу откликнулась Маринка и поднялась на ноги. — Пойдёмте, девки, ещё немного пожаримся.
И она пошла первой — легко, быстро, будто крылья за спиной выросли. Маринка не замечала ни жары, ни усталости, ни тяжести. Душа её, словно разноцветная бабочка, порхала над лугом, поднималась всё выше и выше в синюю, бездонную высь. Казалось, сейчас она свернёт горы и даже не почувствует этого.
Всё, что копилось в ней долгими днями и ночами, всё, что давило, душило, не давало покоя, исчезло в одно мгновение. Стало легко. Стало радостно. Стало так, будто впереди сиял только свет и не проглядывало никакой тени.
— Маринка, неуёмная, хватит! — кричала ей Надька, смеясь. — Пошли отдыхать! Нам еще до вечера здесь жариться. Девки, а может, домой сходим? Пообедаем, да вернёмся.
— Конечно, сходим! — отозвались дружные голоса.
Маринка пошла домой вместе со всеми. Походка её была лёгкой, пружинистой, будто и не работала она вовсе с самого утра. Сердце пело. И она, не сдержавшись, затянула песню — тихо сначала, потом увереннее. Девки подхватили, бабы поддержали, и над полями поплыло дружное, тёплое пение.
И в эту минуту казалось, что усталость отступила, что жизнь радует, греет и обещает впереди только добрые, светлые перемены.
Маринка ожила.
Будто кто-то повернул в ней невидимый ключ — и всё, что было притушено, задавлено, вновь вспыхнуло. Она повеселела, расправилась, стала прежней — бойкой, смешливой, живой. В доме снова зазвенел её голос, а смех – заливистый и озорной, будто возвращал в избу свет.
Тётка Нюра изломала всю голову над таким перерождением дочери. Она украдкой поглядывала на Марину, не решаясь сразу заговорить, будто боялась спугнуть это внезапное, хрупкое благополучие.
—Скажи хоть, неуёмная,, не выдержала она однажды,, что опять случилось? Что с тебя всю печаль, как рукой сняло?
Маринка только махнула рукой, улыбаясь:
— Да я и не печалилась, маманя.
—Да как же не печалилась,, всплеснула руками Нюра,, коли на тебя смотреть было больно! Ходила, как тень. Глаза потухшие, слова лишнего не скажешь.
— Ну, было… и не смотрела бы, — беззаботно отозвалась Маринка, будто речь шла о чём-то незначительном.
Нюра только покачала головой. Тихонько перекрестилась, поблагодарила Бога — за то, что вернул ей прежнюю дочку. Ту самую, что смеялась легко, работала споро и не носила в себе тяжёлых, немых дум.
Маринка стала лучше есть — не ковырялась в миске, не отодвигала хлеб. На щеках появился румянец, живой, тёплый. Глаза засветились — в них вновь заиграли озорные искры. Она по-прежнему много работала, не щадила себя, но теперь в движениях не было прежней надломленности. Походка стала легче, плечи расправились, будто с них сняли невидимый груз.
И никто, кроме самой Маринки, не знал, какой ценой далась ей эта внезапная лёгкость.
Никто не видел, как глубоко внутри неё затаилась новая жизнь — с надеждой, страхом и тайной, которую пока удавалось прятать.
А вот Кондрат всё больше мрачнел.
Чем яснее для него становилось будущее, тем тяжелее оно ложилось на душу. Он теперь уже не обманывал себя: Ольгу он упустил навсегда. Не на время, не по прихоти судьбы — навсегда. И вместе с этим навсегда была определена его дальнейшая жизнь рядом с Маринкой.
Марина была девка хорошая. Работящая, крепкая, весёлая, из тех, про кого говорят: не пропадёт. Любая мать такой невестке радовалась бы. Только вот душа его к ней по-прежнему не лежала. Не отзывалась. Не тянулась.
«Ладно, стерпится, слюбится», — всё чаще, будто заклинание, повторял он про себя материнские слова. Говорил их мысленно, уговаривал себя, пытался поверить. Многие так жили. И ничего — жили ведь. Дом ставили, детей растили, старели вместе. И у него получится.
Он решил твёрдо: закончится сенокос — пойдёт сватать Марину.
Сейчас с полей приходили уставшие, обессиленные, молчаливые. Руки гудели, ноги наливались свинцом. Ночь с трудом восстанавливала силы, а утром снова поднимались и шли в луга.
«Всё равно свадьбу играть только по осени будем, — рассуждал Кондрат. — Так что засватать успеем».
Одно угнетало Кондрата всё сильнее. Маринка теперь смотрела на него открыто. Не украдкой, не исподлобья — прямо. В её взгляде было ожидание, доверие, тихая радость. Она ждала ответных взглядов, слов, хоть какого-то знака — и Кондрат это чувствовал каждой клеткой.
Он отводил глаза. Уходил в работу, в разговоры, в дела. Потому что не знал, как дать ей то, чего она ждала, не солгав окончательно — ни ей, ни себе.
В его планы никак не входило прилюдное ухаживание, смешки, переглядывания, разговоры на виду у всех. Он чувствовал, как внутри всё противится этому — будто его тянут в сторону, куда он идти не хочет. Душа сопротивлялась, сжималась, и от этого он становился резче, суше, холоднее.
Когда Маринка в очередной раз подошла к нему на сенокосе и принесла квасу, Кондрат даже не сразу понял, что именно его так раздражает. Она стояла рядом — румяная, запыхавшаяся, с кринкой в руках, смотрела на него открыто, доверчиво, будто между ними всё уже решено и ясно.
— На, попей, — сказала она тихо.
Кондрат оттолкнул кринку рукой.
— Не надо, — резко бросил он. — И вообще… не ходи ты ко мне с этим.
Слова вышли жёсткими, почти грубыми. Маринка вздрогнула, словно её ударили. Лицо её мгновенно залило краской.
— Ты… ты передумал? — испуганно спросила она.
В этом вопросе было всё: страх, надежда, готовность принять любой ответ.
— Я не передумал, — отрезал Кондрат. — Но сейчас не место и не время в любовь играть. Люди смотрят. Берут пример.
Маринка опустила глаза, сжала пальцы на горлышке кринки.
— Кондрат… Так парни с девками всегда заигрывают…
— Вот и пускай заигрывают, — сказал он холодно. — А я не буду.
Он отвернулся, словно разговор был окончен.
Маринка постояла ещё секунду — будто хотела что-то сказать, но не нашла слов. Потом молча развернулась и ушла. Больше она к нему не подходила. Не приносила квасу, не смотрела в его сторону, не искала взгляда.
Девки заметили это сразу. Они с любопытством поглядывали на Маринку, перешёптывались, отмечали, как меняется её настроение: то она молчалива и задумчива, то вдруг оживает. Решили между собой просто и безжалостно: Маринка сама бегает за Кондратом, а он на неё и не смотрит.
Эта молчаливая деревенская молва висела в воздухе, как пыль от сухого сена. Маринка чувствовала её кожей — и с каждым днём ей становилось всё труднее держать лицо и не показать, как больно ей от этого холодного, прилюдного отторжения.
Кондрат чувствовал, что его слова обидели девушку. Это ощущение не отпускало, царапало изнутри, не давая покоя. Он понимал: обошёлся грубо, резко, без нужды. Не так надо было. Не так.
В один из дней он догнал Маринку по дороге. Она шла чуть в стороне, опустив голову, молчаливая, будто ушедшая в себя.
— Ладно… не обижайся, — сказал он, поравнявшись с ней.
Маринка подняла глаза, но ничего не ответила.
— Просто я устаю, — продолжал Кондрат, подбирая слова. — Да и люди всё время смотрят. Я не хочу, чтобы болтали. Поэтому давай пока… не будем давать повода для сплетен. Ты уж потерпи. Придёт время — все узнают.
Он говорил негромко, почти виновато, и в голосе его уже не было холодной резкости.
Маринка молча кивнула. Лицо её оставалось спокойным, даже смиренным. Сердце протестовало, хотело тепла, внимания, простых человеческих знаков. Но она понимала: в его словах есть правда.
Негоже девке самой бегать за парнем.
Так не принято.
Так люди не поймут.
И она решила терпеть.
Готовые стога с сеном росли на лугах, как грибы после дождя. Луга дышали теплом, сухим сеном, солнцем. Вечером казалось, что вся земля вокруг спокойно вздыхает —люди управились, приготовились к зиме.