Она ушла двадцать третьего декабря. Сказала «хорошо» — и ушла. Без слёз, без скандала, без единого упрёка. Оставила ему квартиру, машину, троих детей и собаку.
И список.
Два столбца убористым почерком: кого куда отвести, кого чем кормить, у кого аллергия на мёд.
Дима стоял в коридоре, держал этот листок и не понимал, что произошло. Он готовился к истерике. К битью посуды. К угрозам через адвокатов. А она просто надела сапоги и вышла.
Полгода он ждал этого момента. Полгода репетировал слова. И вот — свобода.
Только почему от этой свободы так тошнит?
Всё началось с Алины.
Дима познакомился с ней весной, на корпоративе партнёрской компании. Она работала администратором в фитнес-клубе, жила одна в уютной однушке на Комсомольской и смотрела на него так, будто он — центр вселенной.
Дома на него так не смотрели.
Дома его встречала Катя — уставшая, в растянутых домашних штанах, с небрежным пучком на голове. «Дима, я просила вынести мусор. Дима, ты записал Машу к стоматологу? Дима, завтра утренник, а костюм не готов».
Он возвращался с работы в семь вечера — и попадал в эпицентр хаоса. Трое детей: Лёшка — одиннадцать лет, Маша — семь, Ванька — три с половиной. Собака Жуля, лабрадор, которого завели «для старшего», а выгуливала почему-то всегда жена. Разбросанные конструкторы, в которые можно впечататься пяткой посреди ночи. Холодильник, обклеенный детскими рисунками и напоминалками.
А у Алины пахло кофе и духами. У Алины никто не плакал, не капризничал, не требовал внимания. У Алины он чувствовал себя мужчиной, а не подсобным рабочим в собственном доме.
— Дим, мне тридцать два, — говорила Алина, красиво закидывая ногу на ногу. — Я не собираюсь вечно ждать. Новый год через неделю. Хочу встретить его с тобой. Нормально. Как пара.
И Дима решился.
Двадцать третьего декабря дети уже спали. Жуля дремала в коридоре. В квартире было непривычно тихо.
— Кать, нам надо поговорить.
Она стояла у раковины, домывала последнюю кастрюлю. На щеке — мазок чего-то белого, похожего на муку.
— Говори. Только быстро, мне ещё Машке костюм снежинки дошивать.
— Я ухожу. Развод хочу.
Катя выключила воду. Медленно вытерла руки. Повернулась.
Дима приготовился к слезам. К крикам. К летящей кастрюле.
— Хорошо, — сказала она.
— Что — хорошо?
— Развод так развод. Квартиру забирай, машину тоже. Мне не нужно. Поживу пока у мамы.
Дима растерялся. Это было слишком просто. Слишком легко.
— А дети?
— Дети останутся с тобой.
— В смысле — со мной?
Катя села за кухонный стол. Сложила руки перед собой.
— В прямом смысле. Я ухожу, дети остаются здесь. И Жуля тоже.
— Кать, ты чего? Я работаю с восьми до семи.
— Я тоже работала. До декрета с Ванькой — в той же конторе, что и ты, помнишь? Только я ещё и детей воспитывала, и дом вела, и твои рубашки гладила.
— Это другое.
— Чем?
Он не нашёлся с ответом.
— Ты сказал — устал от этого всего. Вот я тебя и освобождаю. А дети — это ведь не «это всё», правда? Дети — святое. Вот и побудь с ними. Хотя бы до конца каникул.
— Это же две недели!
— Одиннадцать дней, если точнее. Я посчитала.
Она собралась за сорок минут. Один чемодан, небольшая сумка.
— А как же Новый год? Ёлка, подарки...
— Подарки в шкафу, на верхней полке, подписаны. Костюм снежинки почти готов, осталось рукава подшить.
— Я не умею шить.
— Ютуб в помощь.
Она протянула ему листок. Два столбца, мелкий почерк.
— Слева — расписание: кого куда, кого чем кормить. Справа — важное: врачи, учителя, секции. У Лёшки в понедельник робототехника, у Маши во вторник танцы. Ванька ест только макароны с сыром и куриные котлеты. Жулю выгуливать три раза в день.
— Кать, это безумие.
— Безумие — это одиннадцать лет тащить всё одной и слышать, что ты устал.
Она открыла дверь.
— Если что срочное — звони. Но только срочное. Типа скорая или пожар. Остальное сам.
Хлопнула дверь. Потом — где-то внизу — подъездная.
Тишина.
Первое утро ударило в шесть пятнадцать.
— Мама! Мамааа!
Ванька проснулся мокрый, голодный, потерянный. Обычно к нему вставала Катя. Дима эти концерты благополучно просыпал.
Он взял ребёнка на руки — и почувствовал, как по футболке расползается тёплое пятно.
— Где мама?
— В командировке. Скоро приедет.
— Какой командировке?
Переодеть трёхлетнего — отдельный квест. Дима знал теорию: снять мокрое, надеть сухое. Но где лежит сухое? Как запихнуть извивающегося Ваньку в колготки?
В семь проснулась Маша.
— Пап, а что на завтрак?
Холодильник. Молоко, масло, контейнеры с чем-то, сыр.
— Бутерброды.
— Я не ем бутерброды. Я ем овсянку с бананом.
Овсянка нашлась в шкафчике над плитой. Первая порция пригорела. Вторая вышла комками.
— Пап, мне в школу к девяти, — появился Лёшка. — Машку в продлёнку к половине девятого. Ваньку в садик к восьми.
Три точки. Разные концы района. Все почти одновременно. И он один.
— Жуля! — вспомнил Дима.
Собака сидела у двери с немым укором. Под ней расплывалась лужа.
На работу он опоздал на полтора часа.
В обед позвонила Алина.
— Поговорил?
— Да. Она ушла.
— Серьёзно? — голос зазвенел от радости. — Значит, на Новый год ты ко мне?
— Не совсем. Дети остались со мной.
Пауза.
— Она ушла без детей?
— Временно. На каникулы.
— То есть ты две недели будешь нянчиться?
— Одиннадцать дней.
— Найми няню. Отправь к бабушке.
— Бабушка в другом городе. Няню за день не найдёшь.
— Дим, я полгода ждала не для того, чтобы ты теперь памперсы менял!
Разговор закончился брошенной трубкой.
В пять позвонили из школы: за Машей никто не пришёл.
В семь пятнадцать он забирал Ваньку под убийственным взглядом воспитательницы.
— Садик до семи. Мама всегда успевала.
Дома дети хотели есть. Дима достал пельмени — единственное, что умел.
— Не люблю пельмени, — сказал Лёшка.
— И я, — поддержала Маша.
— Не люблю пимени! — вставил Ванька.
— Мама делала котлеты с картошкой.
— Мамы нет.
Маша заплакала.
— А когда вернётся? А Дед Мороз придёт?
Дед Мороз. Дима забыл про Деда Мороза. Катя каждый год кого-то нанимала — хороводы, подарки. Дети до сих пор верили.
— Придёт, — пообещал он, понятия не имея как.
Ванька заснул только на руках, после сорока минут качания. Спина отваливалась. Жулю он так и не выгулял — она снова наделала в коридоре.
В полночь Дима сидел на кухне, смотрел в стену и думал одно: как Катя это делала? Каждый день? Годами?
Двадцать пятое декабря добило окончательно.
Ванька с утра требовал синюю футболку. Синяя была в стирке. Стирку Дима не запускал — не знал, какие кнопки нажимать.
— Там написано, — подсказал Лёшка.
Машинка с сенсорной панелью, тридцать режимов, непонятные значки. Он загрузил всё подряд и нажал «старт».
Через час достал серо-розовую массу. Белая рубашка породнилась с красными колготками Маши.
— Пап, надо отдельно стирать! Мама всегда сортирует.
Мама всегда. Мама никогда. Мама знала. Мама помнила.
Этот рефрен преследовал его везде.
После обеда позвонила учительница: завтра утренник, Маша читает стихотворение, нужен костюм снежинки. И три килограмма мандаринов — это было в родительском чате.
Дима не знал, что существует родительский чат.
Вечером он сидел с иголкой над платьем. Ютуб показывал как шить, руки не слушались. Четыре укола в палец, нитка путается, шов кривой.
— Пап, некрасиво получается. Мама лучше шьёт.
— Мамы нет!
Он не хотел срываться. Вырвалось.
Маша посмотрела на него долгим взрослым взглядом.
— Пап, мама ведь не в командировке?
— С чего ты взяла?
— Я слышала вчера. Ты сказал — устал. И развод.
Дима замер с иголкой в руке.
— Это из-за нас? Мы плохо себя вели?
Он притянул её к себе, обнял крепко.
— Нет, зайчик. Это взрослые дела. Вы ни при чём.
— Но мама ушла.
— Она вернётся.
— Точно?
Он сам не знал.
Рукава он дошивал до двух ночи. Криво, один длиннее другого. Но хоть как-то.
На утреннике Маша стояла среди снежинок — нарядных, в блестящих платьях с ровными рукавами. Её костюм выделялся не в лучшую сторону.
Но она читала стихотворение громко, чётко, без запинки.
И у Димы встал ком в горле.
Его дочь. Семь лет он был человеком, который приходит вечером, целует в лоб и спрашивает «как дела в школе». А всё остальное — костюмы, утренники, стихи, мандарины — делала Катя.
После к нему подошла мама одноклассницы.
— Дмитрий, если нужна помощь — обращайтесь. Я слышала про вашу ситуацию.
— Откуда?
— Родительский чат. Катя написала.
Все знали. Весь класс, весь подъезд. Жена бросила его с тремя детьми перед Новым годом. Смотрели с сочувствием и плохо скрываемым любопытством.
— Спасибо, справляюсь.
Он не справлялся. Совсем.
Двадцать восьмого позвонила Алина.
— Ну что, надумал?
— Алин, я не могу их бросить.
— Они и раньше были твои. Это не мешало тебе приезжать ко мне.
Правда. Раньше он легко оставлял детей на Катю. Раньше это казалось нормальным.
— Мне надо Ваньку забирать.
— Дим, мы так и будем? Ты там с соплями и горшками, я тут одна?
— Горшки были три года назад.
— Суть ты понял.
Он понял. И эта суть ему не нравилась.
Тридцатого ёлка всё ещё стояла ненаряженной в коробке.
Собирали втроём. Ванька путался под ногами, Маша командовала, Лёшка молча вставлял ветки.
— А этот шарик мама купила на моё рождение, — Маша держала синий шар с серебряной звездой. — И этот. И вот этот.
Каждая игрушка — история. Снеговик с моря, сосулька с ярмарки, колокольчик от бабушки. Катина память, Катины традиции. И он видел это впервые.
Подарки лежали в шкафу, как она сказала. «Лёшке от Деда Мороза», «Машеньке от Деда Мороза», «Ванечке от Деда Мороза». Её почерк. Она купила, подписала, спрятала — заранее, до разговора.
Дима сидел на полу, держал эти свёртки и думал: вспомнил бы я вообще? Если бы не её список, не её подготовка — вспомнил бы?
Нет.
Не вспомнил бы.
Тридцать первое началось с истерики.
— Хочу к маме! Хочу мамууу!
Ванька надрывался с шести утра. Маша плакала тихо. Лёшка закрылся в комнате. Даже Жуля скулила.
Дима не спал нормально уже несколько суток. Стирка, готовка, уборка, капризы, сопли, выгулы. Похудел на три килограмма. Под глазами тени, руки дрожат.
В десять он набрал её номер.
Она ответила.
— Кать. Я больше не могу.
— Интересно.
— Я не понимал. Правда. Ты всё это годами — одна. А я приходил и жаловался, что устал.
— И что теперь?
— Вернись. Пожалуйста. Дети плачут. И я тоже.
Молчание.
— А твоя подруга?
— Не важно. Она уже не важна.
— Неделю назад была важна.
— Неделю назад я был идиотом.
— Был?
— Есть. Но хочу исправиться.
Пауза. Долгая.
— Приеду к четырём. Надо ещё стол накрыть.
— Стол?
— Новогодний. Не пельменями же детей кормить. Открой холодильник. Контейнеры видишь? Я наготовила перед уходом. Разморозь и разогрей.
Он открыл. «Оливье», «курица», «салат овощной». Подписано её рукой.
Она знала. Наготовила — на случай, если не справится. На случай, если вернётся.
— Кать... Я тебя не заслуживаю.
— Не заслуживаешь. Но дети заслуживают нормальную семью. Попробуем.
— Попробуем?
— По-новому. Пятьдесят на пятьдесят. Садик — твоя неделя, моя неделя. Уборка по графику. Готовка — учись.
— Я не умею.
— Научишься. Я тоже не умела, когда поженились.
— Кать...
— Это не прощение, Дима. Это шанс. Один. Последний.
Она повесила трубку.
В четыре дверь открылась.
Дети повисли на ней, Жуля прыгала и лаяла, даже Лёшка вышел из комнаты и неловко обнял.
— Ты больше не уедешь?
— Не уеду.
— Правда-правда?
— Правда-правда.
Дима стоял в стороне. Не знал, как себя вести.
Катя посмотрела на него — спокойно, без злости, без радости.
— Стол накрыл?
— Пытался.
— Вижу. Оливье в селёдочнице.
— Какая разница?
— Для тебя — никакой. Разберёмся.
Она прошла на кухню, начала командовать — переставлять, доставать, разогревать. Дом ожил.
В пять пришёл Дед Мороз — последний свободный, с сайта объявлений, за тройную цену. Дети прыгали вокруг, Ванька читал корявый стишок.
— А можно желание загадать? — спросила Маша.
— Можно.
— Хочу, чтобы мама больше никуда не уезжала.
Катя стояла у двери. Их взгляды встретились. Она кивнула — чуть заметно.
Это был не мир. Это был договор. На новых условиях.
— Жулю выгуляй, — сказала Катя, когда Дед Мороз ушёл. — И Ваньку укладывай. Он без дневного сна, скоро истерику закатит.
Дима посмотрел на неё. На эту женщину в домашних штанах, с пучком, без макияжа. Неделю назад она казалась обузой.
Сейчас — спасением.
— Пойдём, Вань.
— Я с тобой, папа!
На лестнице встретился сосед.
— С наступающим! Катерина вернулась?
— Вернулась.
— Ну и славно. Мы тут волновались. Я жене говорю: не может Катя детей бросить. Она же мать — золото.
Золотая мать. Все знали. Соседи, воспитатели, родители одноклассников. Все — кроме него.
Он вернулся, когда Ванька уже спал. Катя нарезала сыр, дети носились вокруг ёлки.
— Алине напишу сегодня, — сказал он тихо. — Что всё, конец.
— Мне не интересно.
— Правда напишу.
— Дима, — она повернулась, — мне правда не интересно. Напишешь — хорошо. Не напишешь — узнаю и уйду. Насовсем. Понял?
— Понял.
— Нарежь хлеб.
Он резал хлеб. Носил тарелки. Рассаживал детей. Делал то, что она делала каждый день, каждый праздник, много лет.
Без пяти двенадцать они сидели за столом — впятером, с Жулей у ног.
— С Новым годом!
Катя подняла бокал с соком. Дима смотрел на неё и думал: как он мог хотеть её бросить? Эту женщину, которая держит на себе весь этот хаос, всю эту жизнь, всю эту семью?
Идиот. Полный, законченный.
— Пап, — Маша дёрнула за рукав, — а на следующий год ты тоже будешь дома?
— Буду.
— Точно-точно?
— Точно-точно.
Катя смотрела на него. Не тепло, не холодно. Проверяла.
Один шанс. Последний.
Дима собирался его использовать.