Никогда не носила маскарадных масок — они меня пугали. Скрытые лица, пустые глазницы, застывшие улыбки — всё это казалось мне неестественным, чуть ли не зловещим. Но та, что лежала на столе в «Зале праздничных атрибутов», смотрела на меня так печально, что мне стало не по себе.
Я разбирала новую поставку — коробку со старыми новогодними костюмами, которые передала музею местная театральная студия.
Сверху лежали потрёпанные заячьи уши, блестящий колпак, а под ними, аккуратно завернутая в пожелтевшую газету 1970-х годов, была она. Маска. Не гротескная венецианская, а простая, половинчатая, из тонкого папье-маше, закрывающая лишь глаза и верхнюю часть щёк.
Она была выкрашена в тёмно-синий, почти ночной цвет, а по её поверхности были рассыпаны мелкие блёстки, потускневшие от времени, но всё ещё напоминавшие звёздную пыль. Края были окаймлены выцветшим серебряным шнурком. И выражение…
Несмотря на то, что рта на маске не было, изгиб прорези для глаз, лёгкий наклон — всё передавало тихую, сдержанную грусть.
Она лежала на столе, и мне показалось, что она смотрит куда-то вдаль, за стены музея, в какое-то другое время.
«Странно, — подумала я. — Откуда в маске для веселья столько тоски?»
Я взяла её в руки, чтобы отнести в витрину. Пыль легким облачком поднялась в воздух. По привычке, прежде чем положить под стекло, я решила её протереть. Маска была хрупкой, поэтому я взяла мягкую салфетку из микрофибры. Чтобы было удобнее, я на мгновение, чисто механически, примерила её к лицу, чтобы зафиксировать одной рукой…
И мир взорвался звуками.
Не вокруг. У меня в голове. Громкий, визгливый смех, перекрывающий патефонную музыку — что-то бодрое, танцевальное. Звон бокалов. Гул десятков голосов. Обрывки фраз: «…с Новым годом!», «…Победа же!», «…Валя, оторвись хоть сегодня!».
Я ощутила лёгкое головокружение, будто меня кружат в танце, и запах — густой, сложный: духи «Красная Москва», махорка, хвоя, дешёвое вино и… пудра. Я почувствовала на своих (нет, не своих!) щеках лёгкое прикосновение шёлка и жёсткой сетки маски, привязанной на затылке.
Я сдернула маску с лица, как ошпаренная. Звуки и ощущения исчезли, отрезанные, как ножом. Сердце бешено колотилось. Я стояла посреди тихого зала, сжимая в дрожащих пальцах синий папье-маше. В ушах звенела тишина, теперь казавшаяся громче любого гула.
«Опыт общения с чудесами приветствуется», — вспомнились мне слова той злополучной вывески. Что ж, Аркадий Петрович явно не шутил.
На этот раз я не стала скрывать случившееся. Когда он пришёл после обеда, я, всё ещё бледная, рассказала ему всё.
— А-а, — протянул он, бережно принимая из моих рук маску. — Звёздная Грусть. Так мы её между собой называем. Давно не подавала признаков.
— Что это было? — спросила я.
— Память, — просто ответил он. — Сильная эмоциональная память, вплавленная в предмет. Такое бывает. Особенно с вещами, которые были свидетелями… невыполненных обещаний.
Он рассказал историю, которую сам когда-то узнал от прежней хранительницы.
Маска принадлежала девушке Валентине, студентке мединститута.
Новый год 1945-го, уже мирный, первый после долгой войны. Грандиозный бал в этом самом здании (тогда здесь был Дом офицеров). У неё был жених, лётчик Алексей. Он должен был вернуться с фронта к празднику, но его часть задержали.
Он прислал телеграмму: «Встретимся на следующем новогоднем балу. Обещаю. Твой Алёша». На том балу Валя протанцевала в этой маске всю ночь, но с ней был только его образ в голове.
Говорили, она всем отвечала: «Жду. Он обещал». А потом… потом жизнь развела их. Алексей вернулся, но был тяжело ранен, долго лечился в другом городе. Связь потерялась.
— И что, они так и не встретились? — спросила я, чувствуя, как к горлу подступает комок.
— Не встретились, — покачал головой Аркадий Петрович. — Но он, кажется, сдержал слово. Только с большим опозданием. Он всю жизнь хранил её фотографию и… вторую маску. Парную. Такую же, но красную. Говорят, заказал их тогда паре, перед самой войной.
Меня вдруг осенило.
— Мы можем их найти! Сейчас же есть соцсети, архивы! Может, их дети, внуки…
Аркадий Петрович смотрел на меня с одобрением.
— Музей — не детективное агентство, Таня. Но… если душа предмета просит покоя, а сердце хранителя не может остаться в стороне… кто мы такие, чтобы отказывать?
— Он подмигнул. — В архиве есть старая книга учёта мероприятий 1945 года. Там могут быть фамилии.
Поиски заняли три дня. В пожелтевшей книге я нашла список участников того бала: «Валентина Петровна Крылова». Дальше был поиск в интернете, в соцсетях. Оказалось, Валентина Петровна, ставшая врачом, прожила долгую жизнь, но так и не вышла замуж. Умерла десять лет назад. Однако у неё был брат, а у того был друг. Внука его друга я и нашла через социальную сеть. Его звали Дмитрий, он работал инженером и жил в нашем городе.
Я написала ему осторожное сообщение, представившись сотрудником музея, рассказав про маску и историю его двоюродной бабушки.
Ответ пришёл быстро: «Вы не поверите. У моего деда, Алексея Николаевича, до сих пор в шкатулке лежит красная маска. Он о ней никому не рассказывает. Он… он очень слаб. Почти не встаёт. Но иногда смотрит на неё».
Мы договорились встретиться. Дмитрий приехал в музей — молодой, серьёзный мужчина с умными, печальными глазами.
— Дед всё твердит одно: «Обещание надо выполнять». Но он думает, что уже никуда не годится. Он почти не говорит.
— Привезите его сюда, — тихо попросила я. — Хотя бы ненадолго. Не в качестве посетителя. А как… хранителя обещания.
На следующий день Дмитрий привёз Алексея Николаевича. Старик был худой, хрупкий, в тёплом пальто и шарфе, хотя на улице было не так холодно. Он передвигался с трудом, опираясь на внука. Но глаза, глубоко сидящие в орбитах, были ясными и очень внимательными. Он молча осмотрел зал, и его взгляд задержался на витрине, где теперь лежала синяя маска.
Я ничего не объясняла. Я просто подошла к витрине, открыла её (ключи уже звенели у меня на поясе совсем по-другому, увереннее) и бережно вынула «Звёздную Грусть». Потом подошла к Алексею Николаевичу.
— Валентина ждала, — тихо сказала я.
Он медленно, трясущимися руками, достал из внутреннего кармана пиджака небольшую шкатулку. Открыл. В ней, на бархатной потёртой подкладке, лежала маска. Такая же изящная, половинчатая, но цвета алой зари. Блёстки на ней тоже потускнели.
Я протянула ему синюю маску. Он взял её. И тут произошло самое странное. Мне показалось, что на его лице — не на реальном, а как будто в воздухе, на миг проступил контур другой маски — молодой, сильной, с ясными глазами. Призрак его юности.
— Дима, — хрипло сказал старик внуку. — Музыку… Ту, что я просил.
Дмитрий достал телефон, подключил его к небольшой колонке, которую принёс с собой. Через секунду зал наполнился звуками старого вальса «На сопках Маньчжурии» в патефонном исполнении. Тот самый, что гремел в 1945-м.
Алексей Николаевич, держа в одной руке синюю маску, а в другой — красную, медленно выпрямился. Он отбросил трость. В его движениях появилась былая выправка. Он сделал шаг вперёд, в центр зала, и поднял руки, будто обнимая невидимую пару. И… закружился. Медленно, бережно, в такт музыке. Он танцевал один, но по тому, как он смотрел чуть в сторону, как его ладонь лежала в воздухе на уровне талии невидимой спутницы, было ясно — он не один.
Я увидела. Нет, не глазами. Чувством. Минувшее стало осязаемым. В солнечном луче, прорезавшем зал, плясали пылинки, и на мгновение они сложились в силуэт девушки в лёгком платье, с синей маской в волосах. Она смеялась тем самым смехом, что я слышала в своей голове, но теперь в нём не было печали. Только радость долгожданной встречи.
Танец длился недолго, всего минуту. Музыка стихла. Алексей Николаевич опустил руки, его плечи снова ссутулились, дыхание стало тяжёлым. Но на его лице сияла улыбка. Улыбка не старого, уставшего человека, а того самого лётчика Алексея, который наконец-то выполнил обещание, данное любимой.
— Спасибо, — прошептал он, обращаясь то ли ко мне, то ли к пустому пространству вокруг. — Всё. Я свободен.
Он бережно положил обе маски рядом на столик. Синяя и красная. Вместе.
Дмитрий подхватил его под руку, глаза его блестели.
— Деда… я такого не видел никогда.
Когда они уехали, я вернулась в зал. Маски лежали рядом. Я осторожно взяла синюю. Ничего. Ни звуков, ни запахов, ни той щемящей грусти. Только тонкое папье-маше, старая краска и потускневшие блёстки. Она была просто экспонатом. Красивым, трогательным, но… спящим. История закончилась. Обещание было выполнено.
Я положила маски обратно в витрину, теперь уже рядом. «Звёздная Грусть» больше не смотрела печально. Она просто была. Частью истории, которая наконец обрела свой счастливый, хоть и призрачный, финал.
Аркадий Петрович, появившийся в дверях как раз, когда я закрывала стекло, одобрительно кивнул.
— Видишь, Таня, — сказал он. — Некоторые чудеса требуют не волшебства, а просто… правильного момента и человека, который подаст руку прошлому. Хорошая работа, Хранительница.
Я посмотрела на маски. Луч заходящего солнца упал на них, и потускневшие блёстки на миг вспыхнули, как крошечные звёзды. Теперь они сияли не печалью, а умиротворением. Первое чудо с посохом было про детей. Это — про любовь. И я с тихим трепетом ждала, какое чудо приготовил для меня этот старый дом следующим.
Дорогие друзья, вы прочитали второй рассказ цикла «Музей новогодних тайн, или Работа у Деда Мороза».
Первый рассказ цикла здесь:
«Испытательный срок у волшебника»
Следующий рассказ цикла вы можете прочитать здесь: