Конверт был настолько старым, что рассыпался от прикосновения. А внутри — письмо, которое начиналось словами: «Если ты это читаешь, значит, Новый год всё-таки наступил, а я… я, наверное, уже не с вами».
Я замерла, затаив дыхание. Мне выпала не самая приятная задача — разобрать старый секретер, привезённый из закрывшегося детского сада и переданный музею «на всякий случай».
Аркадий Петрович махнул рукой: «Посмотри, Таня, вдруг что интересное. Нет — в утиль».
Секретер пах мышами и прошлым веком. Я уже вытащила пару высохших карандашей, пузырёк с засохшими фиолетовыми чернилами и несколько пустых, пожелтевших листков. И вот, в самой глубине узкого потайного ящичка, который заклинило и пришлось открывать с помощью ножа, лежал он.
Конверт из плотной, теперь ломкой серой бумаги. На нём не было марки и адреса. Только старательным, ещё неуверенным почерком: «Деду Морозу». Почерк ребёнка. Конверт буквально истлел у меня в пальцах по сгибу, обнажив сложенный втрое листок. Я развернула его с предельной осторожностью, боясь, что и он рассыплется.
Текст был написан теми же фиолетовыми, выцветшими чернилами.
«Дорогой Дедушка Мороз!
Если ты это читаешь, значит, Новый год всё-таки наступил, а я… я, наверное, уже не с вами. Врачи говорят плохо, но я не боюсь. Я только очень волнуюсь за Лену. Это моя старшая сестра. Ей всего шестнадцать, а она уже всё делает: и печку топит, и щи варит, и за мной ухаживает, когда приступы. Родителей наших нет с прошлого года (авария на лесоповале), и она всё взяла на себя. Она всё время очень серьёзная, и у неё между бровей складка, как у тёти Мани из конторы. Дедушка Мороз, я не прошу игрушку или мандарины. Я прошу тебя, сделай так, чтобы Лена хоть раз почувствовала себя счастливой. Чтобы она забыла про заботы и просто погуляла, или посмеялась, или чтобы ей кто-нибудь хороший помог. Она так красиво поёт, когда думает, что я сплю… Я хочу, чтобы у неё всё было хорошо. Очень-очень хочу.
Твой Юра.
31 декабря 1954 года.»
Я не заметила, как по моему лицу потекли слёзы. Они капали прямо на стол, и я испуганно отодвинула письмо, чтобы не намочить его. В тишине подсобки эта детская просьба, выцветшая на бумаге, звучала громче любого крика. Мальчик, писавший о своей смерти так просто, и его единственное желание — не для себя. Оно ждало здесь, в тёмном ящике, семь десятилетий. Не отправленное. Неуслышанное.
«Нет, — подумала я, сжимая кулаки. — Не может быть, чтобы оно так и осталось тут».
Я аккуратно сфотографировала письмо на телефон, сделала несколько крупных планов. Потом, используя музейный ноутбук и все навыки филолога, которые у меня были, начала поиск.
Детский сад, откуда привезли секретер, был старым, ему более 70 лет. Возможно, Юра был там воспитанником. Я искала в архивных записях, которые удалось найти в оцифрованном виде, упоминания о трагедии на лесоповале в конце 1953 или начале 1954 года в нашем районе. Искала фамилии погибших.
Это была кропотливая, почти детективная работа. Я засиделась допоздна, и Аркадий Петрович, уходя, только положил мне на стол шоколадку и кивнул, не задавая вопросов.
На третий день я нашла. Небольшая заметка в старой областной газете: «В результате несчастного случая на лесозаготовках погибли рабочие супруги Ларионовы, Иван и Мария. Остались двое детей». Фамилия — Ларионовы. Имена родителей совпадали. Теперь нужно было найти Елену.
Здесь помогли социальные сети и сарафанное радио. Я написала в несколько групп краеведов и старожилов города, осторожно изложив историю (без подробностей о болезни Юры).
Откликнулась пожилая женщина:
«Лена Ларионова? Да я с ней в педагогическом училась! Она потом в детском саду №3 работала, там и проработала до пенсии заведующей. Живёт в старом районе, в хрущёвке. Жизнь у неё, бедняги, не сахар — муж рано умер, сын погиб в 90-х в какой-то дурацкой разборке. Одна сейчас, болеет. Внучка, кажется, у неё есть, но та в столице, редко приезжает».
Сердце у меня сжалось. Выходило, желание Юры так и не сбылось. Его Лена, взвалившая на себя всё в шестнадцать, так и не смогла сбросить эту ношу всю жизнь.
Я нашла номер телефона. Позвонила. Голос, ответивший мне, был усталым, глуховатым.
— Алло?
— Здравствуйте, Елена Ивановна? Вам звонят из Музея истории Деда Мороза. У нас проходит акция «Письмо из прошлого». Мы нашли одно старинное детское письмо, которое, как мы считаем, адресовано вам. Мы хотели бы вручить его вам лично. Это займёт совсем немного времени.
На том конце провода долгая пауза.
— Какое ещё письмо? Мне никто не писал.
— Оно очень старое. 1954 года. От… от одноклассника, возможно, — соврала я, не решаясь сразу назвать имя брата.
Ещё одна пауза.
— Ладно. Приезжайте. Только я не очень хорошо хожу.
Квартира Елены Ивановны была крошечной, но уютной. Чисто, но как-то безрадостно. На стенах — несколько старых фотографий. На одной из них я сразу узнала её: молодая, строгая девушка с той самой «складкой между бровей, как у тёти Мани из конторы». Рядом — мальчик лет десяти, худенький, с большими светлыми глазами. Юра.
Сама Елена Ивановна была тенью той девушки. Невысокая, сгорбленная, с лицом, испещрённым морщинами забот. Но в её глазах, когда она на меня смотрела, ещё теплился огонёк интереса.
Я протянула ей не оригинал (он был слишком хрупок), а качественную копию на состаренной бумаге, которую мы с Аркадием Петровичем подготовили в музее. Я положила его в новый, красивый конверт.
— Что это? — спросила она, медленно вскрывая его острием ножниц.
Она начала читать. Сначала её лицо было просто недоуменным. Потом оно стало меняться. Брови взлетели вверх, губы задрожали. Она замерла на середине, на фразе «…она всё взяла на себя». Пальцы, державшие листок, затряслись.
— Это… это почерк Юры, — выдохнула она, и голос её сорвался. — Моего братика. Господи… 1954 год… Он тогда… он тогда уже был очень слаб.
Она дочитала письмо до конца. Молча. Слёзы текли по её щекам беззвучно, обильно, смывая многолетнюю усталость. Она не рыдала, она просто плакала. Плакала о брате, о своей юности, о всей той тяжёлой, несправедливой жизни, которая прошла мимо счастья.
— Он… он для Деда Мороза это писал? Про меня? — она подняла на меня мокрые от слёз глаза, в которых читалось что-то сломленное и в то же время детски-недоуменное. — Игрушку не попросил… А чтоб я… счастливая была…
Она снова уткнулась в письмо, вжимая его в ладони, будто пытаясь через бумагу дотронуться до того мальчика.
— Я старалась, Юрочка… Я как могла… — шептала она.
Я сидела рядом, не в силах вымолвить ни слова. Всё, что я могла сделать — это передать послание. Остальное было не в моей власти.
Я ушла, оставив её наедине с письмом. На душе было тяжело и горько. Да, я «отправила» письмо. Но сделало ли это старую, одинокую, больную женщину счастливой? Разве что на миг, от горьких воспоминаний.
Прошла неделя. Я уже начала разбирать новую партию ёлочных игрушек, как дверь музея распахнулась. На пороге стояла девушка лет двадцати пяти, живая, улыбчивая, с сияющими глазами. А под руку она вела Елену Ивановну.
Я не сразу узнала пожилую женщину. Да, это была она. Но сгорбленность куда-то ушла. Она держалась прямо. На ней было красивое, новое шерстяное платье и лёгкий, стильный шарфик. А главное — её лицо. Морщины никуда не делись, но они стали другими — не бороздами страданий, а знаками прожитой жизни. И складка между бровей… Она почти разгладилась. А в глазах горел тот самый свет, который я раньше не видела.
— Здравствуйте! — весело сказала молодая девушка. — Вы та самая Таня? Я Света, внучка Елены Ивановны. Мы пришли сказать вам спасибо и… показать бабушке этот волшебный музей!
Елена Ивановна подошла ко мне и взяла обе мои руки в свои, тёплые и теперь уверенные.
— Спасибо тебе, милая, — сказала она тихо, но твёрдо. — Ты знаешь, что было в том письме? Не только слова. Там была… любовь. Чистая, как снег. Я её забыла. Зарыла в заботах, в горе, в обиде на судьбу. А когда перечитала его в сотый раз, я вспомнила. Вспомнила, ради чего всё это было. Ради него. Ради семьи. И поняла, что он бы не хотел видеть меня такой. Он хотел, чтобы я пела.
Она улыбнулась, и в этой улыбке была вся её шестнадцатилетняя сестринская нежность.
— Я позвонила Светлане, — кивнула она на внучку. — Мы три часа проговорили. Она бросила всё и приехала. Забирает меня к себе. В столицу. Говорит, теперь я её главный консультант по жизни и по пельменям. — Она обняла внучку за талию. — А ещё я записалась в хор для пенсионеров. В субботу первая репетиция. Представляешь?
Света сияла.
— Бабуля мне всё рассказала. Про Юру, про письмо. Это же невероятно! Спасибо вам, — она обратилась ко мне. — Вы не просто письмо передали. Вы вернули мне бабушку. Ту, которой она должна была быть.
Они пробыли в музее часа два. Елена Ивановна (теперь уже просто Лена, как представилась внучка) с интересом разглядывала каждый экспонат, рассказывала Свете, какие игрушки были у них на ёлке в 50-х, какими духами пахло на новогодних вечерах. Она смеялась. Звонко, по-девичьи.
Когда они уходили, Елена Ивановна обернулась на пороге.
— И, Таня… — сказала она. — Спасибо ему. И Деду Морозу. Обещание, видимо, всё-таки выполняется. Только очень долго едет, почта, наверное.
Дверь закрылась. Я стояла, глядя на то место, где только что были они, и чувствовала, как по моей душе разливается тёплое, тихое счастье. Чудо произошло. Не мгновенное, не с фейерверком. Оно проросло, как первый росток из замёрзшей земли, через семьдесят лет. Ему просто нужен был проводник. Кто-то, кто найдёт письмо и не побоится его «отправить».
Аркадий Петрович, наблюдавший за сценой из своего кабинета, вышел и положил мне на плечо руку.
— Видишь, — сказал он. — Самое прочное волшебство — это любовь, запечатанная в слове. Она не портится со временем. Она просто ждёт своего часа. И своего почтальона. Ты им стала.
Я посмотрела на пустой стол, где неделю назад лежал рассыпающийся конверт. Теперь там не было ничего. Но в воздухе, казалось, ещё витал детский шёпот: «Спасибо». И я знала, что Юра, где бы он ни был, наконец-то спокоен. Его сестра снова поёт.
Дорогие друзья, вы прочитали третий рассказ цикла «Музей новогодних тайн, или Работа у Деда Мороза».