Геннадий Павлович Кривцов умер в феврале. Тихо, во сне. А через месяц выяснилось, что он завещал свою квартиру детскому саду.
Его дети пытались оспорить. Нотариус развёл руками: всё законно.
Соседи по подъезду, узнав, только головами качали. Одни — с недоумением. Другие — те, кто знал всю историю — с чем-то похожим на понимание.
Эту историю знала Света Мельникова с первого этажа. Она-то и рассказала мне, как вредный старик, которого ненавидел весь дом, стал для её семьи почти родным человеком.
Год назад Геннадий Павлович был притчей во языцех всего подъезда. Нет, даже всего дома. Да что там дома — управляющая компания при одном упоминании его фамилии вздрагивала и начинала нервно перебирать бумаги.
— Опять Кривцов звонил, — жаловалась диспетчер коллегам. — Третий раз за неделю. То у него батарея не так греет, то в подъезде лампочка мигает, то соседские дети топают.
Дети топали действительно. Над Геннадием Павловичем жила семья Волковых с двумя мальчишками-погодками, и топот стоял знатный. Но жаловался он не только на них.
— Вы слышали, что он про нас в управляющую компанию написал? — возмущалась Света Мельникова с первого этажа. — Что мы коляску в тамбуре держим и это нарушение пожарной безопасности. Коляску, представляете! Куда я её должна девать, на балкон затаскивать?
Света была молодой мамой, её дочке Полине недавно исполнилось одиннадцать месяцев. Коляска действительно стояла в тамбуре между квартирами, и никому это не мешало. Кроме Геннадия Павловича, который жил двумя этажами выше и вообще мимо этого тамбура не ходил.
— Принципиальный, — хмыкал сосед Мельниковых. — У нас тут до него тихо было, а как въехал два года назад — началось.
Геннадий Павлович въехал в тридцать вторую квартиру после размена. Раньше у них с женой была большая трёхкомнатная в центре, но Нина умерла, дети давно разъехались, и смысла держать такую площадь не осталось. Он разменял квартиру, выделил доли сыну и дочери, а сам перебрался сюда — в обычную панельную девятиэтажку на окраине.
Об этом в доме никто не знал. Знали только, что мужик вредный, склочный и вечно всем недовольный.
— Здрасьте, — буркнула как-то Света, столкнувшись с ним в лифте.
Геннадий Павлович смерил её взглядом, потом посмотрел на коляску.
— Колёса грязные, — сказал он. — Весь лифт заляпаете.
— Я протру, — огрызнулась Света.
— Все так говорят. Никто не протирает.
Света хотела ответить что-нибудь резкое, но сдержалась. Полина в коляске заворочалась, и молодая мать отвлеклась на дочку. Геннадий Павлович вышел на своём этаже, не попрощавшись.
— Вот ведь противный дед, — пожаловалась Света мужу вечером. — Я ему что, нарочно грязь развожу? Зима на дворе, декабрь, откуда я чистые колёса возьму?
— Не обращай внимания, — отмахнулся Дима. — Он всем нервы треплет. Волковы говорят, он им уже два раза участкового вызывал за шум.
— За какой шум? Там дети маленькие!
— Вот за детей и вызывал. Мол, после десяти вечера бегают. Участковый, конечно, посмеялся и ушёл, но всё равно неприятно.
В подъездной группе в мессенджере Геннадия Павловича обсуждали регулярно. Кто-то предлагал написать на него коллективную жалобу, кто-то советовал игнорировать, а самые горячие намекали, что можно бы и поговорить по-мужски.
— По-мужски с семидесятилетним стариком? — усмехалась Маргарита Сергеевна из сороковой квартиры. — Совсем уже.
— А чего он тогда лезет ко всем? — не унимались в чате. — Жил бы тихо, никто бы его не трогал.
Света читала переписку и помалкивала. Ей было некогда участвовать в подъездных интригах — Полина резала зубы, не спала ночами, и молодая мать существовала в режиме постоянного недосыпа.
В середине декабря случилось то, что изменило всё.
Лифт сломался.
Не то чтобы это было редкостью — лифту в доме было столько же лет, сколько самому зданию, и капризничал он регулярно. Но именно в этот день Света возвращалась из поликлиники с Полиной на руках, коляской и пакетом из аптеки.
Дочка ревела. Укол перенесла плохо, температурила, и Света сама была на грани слёз от усталости и бессонницы.
Она стояла на первом этаже, смотрела на объявление «Лифт не работает, ведутся ремонтные работы» и понимала, что сейчас просто сядет на ступеньки и разрыдается.
— Что встали? — раздалось за спиной.
Света обернулась. Геннадий Павлович в шапке-ушанке и старом пуховике смотрел на неё поверх очков.
— Лифт сломался, — глупо ответила она.
— Вижу. Читать умею.
Полина заревела громче.
— Вам на какой этаж?
— На первый. — Света показала на дверь своего тамбура.
Геннадий Павлович хмыкнул.
— Это мне на четвёртый. Давайте коляску.
— Что?
— Коляску, говорю, давайте. Я подниму к вашей двери. Мне всё равно мимо идти.
Света растерялась. Это было настолько не похоже на всё, что она знала про этого человека, что она даже не сразу поняла смысл слов.
— Да я сама…
— Вы с ребёнком на руках и пакетом сами коляску потащите? Не выдумывайте.
Он взял коляску, развернул её и понёс к лестнице. Света, прижимая к себе хнычущую Полину, пошла следом.
— Тяжёлая, — констатировал Геннадий Павлович на площадке. — Что вы туда кладёте, кирпичи?
— Там пледы тёплые. И дождевик.
— Дождевик в декабре?
— Мало ли.
Геннадий Павлович хмыкнул опять. Это было его любимое выражение эмоций — короткое «хм», которое могло означать что угодно.
У двери в тамбур он аккуратно поставил коляску.
— Спасибо, — сказала Света. — Правда, спасибо большое. Я бы сама не справилась.
— Справились бы. Куда деваться.
Он пошёл наверх, а Света смотрела ему вслед и не понимала, что только что произошло.
— Может, он болеет чем-то, — предположил Дима вечером. — Опухоль в голове, и характер меняется.
— Типун тебе на язык! — отмахнулась Света. — Просто, может, он не такой уж плохой. Может, мы все к нему предвзяты.
— Это после одной помощи с коляской такие выводы?
Света пожала плечами. Полина наконец заснула, и молодая мать наслаждалась редкими минутами тишины.
— Не знаю. Просто подумалось. Мы же ничего про него не знаем. Откуда он, кто он. Может, у него жизнь тяжёлая.
— У всех жизнь тяжёлая. Это не повод всем портить настроение.
На следующий день Света встретила Геннадия Павловича у почтовых ящиков.
— Здравствуйте, — сказала она нормальным голосом, без привычного буркания.
— Здравствуйте, — ответил он. — Как ребёнок?
Света даже остановилась от неожиданности.
— Лучше. Температура спала.
— Это хорошо. После прививок всегда так. У моих тоже в детстве бывало.
— У вас есть дети?
Геннадий Павлович посмотрел на неё как-то странно.
— Есть. Двое. Сын и дочь.
— А внуки?
Он помолчал.
— Есть. Четверо. Взрослые уже, старшему двадцать три.
— Здорово! — улыбнулась Света. — А они приезжают к вам?
Геннадий Павлович достал из ящика какую-то квитанцию, повертел в руках.
— Нет. Не приезжают.
И ушёл.
Света была девушкой любопытной. Это качество в школе ей мешало — вечно лезла куда не надо, — а во взрослой жизни иногда помогало. Она работала журналистом в небольшом интернет-издании, сейчас находилась в декретном отпуске, но профессиональная привычка докапываться до сути никуда не делась.
— Мам, ты не знаешь случайно, что за история у деда из тридцать второй? — спросила она у матери по телефону.
— У какого деда?
— Ну, Кривцов. Геннадий Павлович. Он тут всех замучил жалобами, а я с ним разговорилась, и он какой-то странный. Сказал, что дети и внуки есть, но не приезжают.
— Светка, ты опять во что-то лезешь?
— Я не лезу. Мне просто интересно.
Мать вздохнула.
— Не знаю я никакого Кривцова. Я в твоём доме сроду не была. Спроси у соседей.
У соседей Света спрашивать не стала. Вместо этого она сделала то, что делала всегда, когда хотела что-то узнать, — полезла в интернет.
Фамилия была распространённая, Геннадий Павлович — тоже не уникальное сочетание. Но кое-что нашлось. В некрологе двухлетней давности упоминалась Кривцова Нина Андреевна, супруга Кривцова Геннадия Павловича, и выражались соболезнования семье.
Света посмотрела на дату. Март. Два года назад.
Новый год приближался, и подъезд постепенно преображался. Кто-то повесил гирлянду на площадке между вторым и третьим этажами. Кто-то поставил маленькую ёлочку у почтовых ящиков.
Геннадий Павлович написал жалобу на гирлянду.
— Нарушение правил пожарной безопасности, — цитировала в чате Маргарита Сергеевна. — Самовольное подключение к электросети. Вы представляете, он в управляющую компанию написал!
— Да что ж такое! — возмущались соседи. — Совсем человек с ума сошёл. Новый год на носу, а он жалобы строчит.
Света промолчала. Но вечером, когда выходила гулять с Полиной, специально зашла к управдому.
— Татьяна Викторовна, а что там с жалобой на гирлянду?
Управдом, полная женщина лет пятидесяти, махнула рукой.
— Ничего. Формально он прав, нельзя самовольно подключаться. Но я никому штраф выписывать не буду, просто повесили объявление, что надо убрать после праздников.
— А вы давно его знаете? Геннадия Павловича?
Татьяна Викторовна подняла на неё глаза.
— Два года, с тех пор как он въехал. Жалоб от него — целая папка. Зачем спрашиваешь?
— Да так. Интересно стало, что за человек.
— Человек как человек. Пенсионер, одинокий. Жена умерла, дети не общаются. Классика, к сожалению.
— Почему не общаются, не знаете?
Татьяна Викторовна пожала плечами.
— Откуда мне знать. Это их семейное дело. Он не рассказывает, я не спрашиваю. Знаю только, что квартиру разменял и детям доли выделил. Думала, может, из благодарности навещать станут, но нет. Ни разу никого не видела.
Двадцать третьего декабря Света испекла шарлотку. Не для Геннадия Павловича — просто яблоки портились, надо было куда-то деть. Но когда резала на куски, отложила один в отдельный контейнер.
— Ты куда? — удивился Дима, увидев, что жена одевается.
— Соседу отнесу. Который с коляской помог.
— Серьёзно? Ты этому вредному деду?
— Дим, ну он же не нарочно вредный. Может, ему просто одиноко.
— Свет, ты что, в Деда Мороза решила поиграть? Он тебе спасибо не скажет.
— И не надо.
Она поднялась на четвёртый этаж и позвонила в тридцать вторую квартиру. Долго никто не открывал. Потом за дверью послышались шаги.
— Кто там?
— Это Света. С первого этажа. С коляской которая.
Дверь открылась. Геннадий Павлович стоял в домашних спортивных брюках и клетчатой рубашке, смотрел на неё настороженно.
— Что-то случилось?
— Нет, всё нормально. Я вам шарлотку принесла. Яблочную. В благодарность за помощь.
Он посмотрел на контейнер, потом на неё.
— Не надо было.
— Я знаю, что не надо. Но захотелось.
Пауза повисла неловкая. Света уже собиралась уходить, когда Геннадий Павлович вдруг сказал:
— Заходите. Чаем угощу.
Это было настолько неожиданно, что Света растерялась.
— Да я ненадолго, муж с дочкой дома…
— На пять минут. Холодно на площадке стоять.
Квартира была чистая, но какая-то пустая. Не в смысле мебели — всё стояло на своих местах: шкаф, диван, стол, телевизор. Пустота была другая. Как будто воздух застоявшийся и жизни в этих стенах нет.
Геннадий Павлович провёл её на кухню. Включил чайник.
— Садитесь. Сахар кладёте?
— Нет, спасибо.
Он достал две чашки, насыпал заварку в старый фарфоровый чайничек.
— Вы зачем пришли? — спросил прямо.
— Сказала же, шарлотку принесла.
— Это понятно. Но вы же не просто так пришли. Что-то хотите спросить.
Света помолчала. Врать смысла не было.
— Хочу. Почему вы на всех жалуетесь?
Геннадий Павлович разлил кипяток по чашкам.
— А вы как думаете?
— Не знаю. Поэтому и спрашиваю.
Он сел напротив, обхватил чашку ладонями.
— Я всю жизнь на заводе проработал. Сорок два года. Начальником цеха был последние пятнадцать лет. Знаете, что такое начальник цеха?
— Догадываюсь.
— Это значит, что за всё отвечаешь. За план, за качество, за людей, за технику безопасности. Если что-то не так — твоя вина. Если хорошо — это заслуга коллектива. Сорок два года я отвечал за порядок. Привык.
Света слушала, не перебивая.
— А потом вышел на пенсию, и оказалось, что отвечать не за что. Жена болела, я за ней ухаживал. Дети давно разъехались, у них свои семьи. Нина умерла, и я остался один.
— Мне жаль.
— Не надо жалеть. Так бывает. Но понимаете, когда ты привык всю жизнь за что-то отвечать, сложно остановиться. Я вижу непорядок — и не могу молчать. Это сильнее меня.
— Но вы же понимаете, что люди обижаются?
Геннадий Павлович усмехнулся. Не хмыкнул, а именно усмехнулся — горько, по-стариковски.
— Понимаю. Но что мне делать, телевизор целыми днями смотреть? Я не умею так жить. Мне нужно дело.
Света вернулась домой в задумчивости. Дима смотрел футбол, Полина спала.
— Ну что, накормила страждущего?
— Накормила.
— Благодарил?
— Нет. Но чаем напоил. И рассказал кое-что о себе.
Дима оторвался от экрана.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Он бывший начальник цеха. Сорок два года на заводе. Жена умерла два года назад. Дети и внуки не общаются.
— Понятно, почему не общаются. С таким характером…
— Дим, ты не понимаешь. Он не плохой. Он просто не знает, куда себя деть. Всю жизнь за порядок отвечал, а теперь не за что отвечать.
Муж пожал плечами.
— Ну, это его проблемы. Не всем же ты шарлотки носить будешь.
— Не всем. Но ему — можно.
Двадцать пятого декабря Света столкнулась с Геннадием Павловичем у подъезда. Он нёс пакет из продуктового магазина.
— Здравствуйте! С наступающим вас.
— И вас. Шарлотка вкусная была.
— Правда?
— Правда. Нина так же делала. С корицей.
Это был первый раз, когда он упомянул жену по имени в разговоре со Светой. Она почувствовала, что это важно.
— Можете рецепт дать, если не секрет. Я своей дочке тоже буду печь, когда подрастёт.
— Какой там рецепт. Яблоки, мука, яйца, сахар. Всё просто.
— У каждой хозяйки свои секреты.
Геннадий Павлович помолчал.
— Нина добавляла немного рома. Говорила, так ароматнее.
— Запомню.
Они разошлись, но Света заметила, что старик ушёл не такой сгорбленный, как обычно.
Тридцать первого декабря в доме случилась маленькая катастрофа — входная дверь подъезда перестала закрываться. Доводчик сломался, и дверь хлопала на ветру, впуская в подъезд морозный воздух.
Управляющая компания не отвечала — праздники. Аварийная служба сказала, что это не их профиль. В подъездном чате началась паника.
— Что делать? Замёрзнем же!
— Может, подпереть чем-нибудь?
— Надо мастера вызвать. Кто-нибудь знает частника?
Света читала переписку, укачивая Полину, когда в чате появилось неожиданное сообщение:
«Я починю. Кривцов Г.П., кв. 32».
Через час дверь работала как новая.
— Он что, правда починил? — не верил Дима.
— Правда. Сама видела. Вышла мусор выбросить, а он там с инструментами возится. Говорит, доводчик заедало, он его разобрал и смазал.
— Ничего себе…
В чате благодарили. Кто-то написал: «Спасибо, Геннадий Павлович!» Кто-то добавил смайлик с аплодисментами. Это был первый раз, когда соседи написали ему что-то хорошее.
Новый год Кривцов встретил один. Света знала это точно, потому что слышала тишину из его квартиры, когда поднималась вечером к Волковым поздравить с праздником.
Третьего января она снова испекла шарлотку. С ромом.
— Заходите, — открыл он дверь. — Чайник как раз закипел.
В этот раз разговор вышел длиннее. Геннадий Павлович рассказал про завод, про жену, про то, как они познакомились на танцах в шестьдесят восьмом году.
— Она красивая была, Нина. Я как увидел — всё, пропал. Три месяца за ней ухаживал, потом расписались. Пятьдесят три года вместе прожили.
— Долго.
— Мало.
Он помолчал, вертя в руках чашку.
— А дети ваши? — осторожно спросила Света.
Геннадий Павлович нахмурился.
— Что дети?
— Вы сказали, они не приезжают.
— Не приезжают. У них своя жизнь.
— А почему?
Он поставил чашку, посмотрел на неё.
— Вы много вопросов задаёте.
— Работа такая. Я журналист.
— Ах вот оно что. Интервью берёте?
— Нет. Просто разговариваю.
Геннадий Павлович вздохнул.
— Я ошибки делал. Много ошибок. Думал, что лучше знаю, как им жить. Сын хотел музыкантом стать — я настоял на инженерном образовании. Дочь замуж выходила за парня, который мне не нравился, — я полгода с ней не разговаривал. Потом помирились вроде, но осадок остался. Они выросли и решили, что проще жить без меня.
— И не звонят?
— На день рождения. И всё.
Он сказал это спокойно, как будто речь шла о чём-то обыденном.
— А внуки?
— Внуков я почти не знаю. Видел маленькими, потом всё реже. Теперь вот — вообще.
Зима тянулась медленно. Света привыкла здороваться с Геннадием Павловичем, иногда перекидываться парой фраз у лифта. Он больше не казался ей вредным стариком. Скорее — потерянным.
В феврале он помог ей затащить коляску по обледеневшим ступенькам. Снова.
— Вам бы полозья к ней приделать, — сказал он. — Я видел такие, специальные, для зимы.
— Да это одну зиму помучиться осталось, потом Полина сама ходить будет.
— Быстро растут, да?
— Очень быстро. Моя мама говорит: не успеешь оглянуться — уже в школу пойдёт.
Геннадий Павлович кивнул.
— Это правда. Берегите это время. Потом не вернёшь.
В марте он подарил Полине плюшевого медведя. Старого, явно советского, но в хорошем состоянии.
— Это моей дочери был, — объяснил он Свете. — В шкафу лежал много лет. Может, вашей пригодится.
— Вы уверены?
— Уверен. Игрушки должны быть с детьми, а не в шкафах пылиться.
Весной Геннадий Павлович заболел. Не простуда — сердце прихватило. Для пожилого человека это было серьёзно.
Света узнала случайно — он три дня не выходил из квартиры. Поднялась, позвонила в дверь.
— Геннадий Павлович, вы живы там?
— Жив, — прохрипел он из-за двери. — Приболел немного.
— Врача вызывали?
— Зачем? Само пройдёт.
Света вызвала врача сама. Сидела рядом, пока фельдшер осматривала старика. Потом бегала в аптеку за лекарствами.
— Зачем вам это? — спросил Геннадий Павлович, когда она принесла ему горячий куриный бульон.
— Потому что вы мне нравитесь.
— Я старый ворчливый человек.
— Бывший ворчливый. Вы изменились.
Он слабо улыбнулся.
— Вы первая, кто это заметил.
К лету Геннадий Павлович стал почти своим в семье Мельниковых. Приходил на чай, играл с Полиной, которая тянула к нему ручки и называла «деда».
— Она вас за родного принимает, — смеялась Света.
— Я не против.
Жалобы в управляющую компанию прекратились. Ну, почти. Одну он всё-таки написал — на протечку в подвале, которую никто не замечал полгода.
— Видите, есть польза от моей дотошности, — сказал он Свете.
— Есть. Просто теперь вы её в мирных целях используете.
В августе он отремонтировал сломанные качели во дворе. Никто не просил — просто вышел с инструментами и починил.
— А раньше бы написал жалобу, что качели представляют опасность, — заметила Маргарита Сергеевна.
— Раньше — да. А теперь руки чешутся сделать самому.
Осень пришла незаметно. Света вышла из декретного отпуска на удалённую работу, Полина пошла в ясли. Жизнь завертелась в новом ритме.
Геннадий Павлович стал забирать девочку из садика по вторникам и четвергам, когда у Светы были онлайн-совещания.
— Вам точно не тяжело? — каждый раз спрашивала она.
— Мне в радость. Давно у меня таких забот не было.
Однажды, в конце октября, Света увидела, как он идёт с Полиной из садика. Девочка держала его за палец и что-то лепетала на своём детском языке. Геннадий Павлович слушал серьёзно, кивал. Как будто она рассказывала ему что-то действительно важное.
Света стояла у подъезда, и глаза защипало. Сама не понимала почему.
В ноябре Геннадий Павлович снова слёг. На этот раз серьёзно.
Света узнала от Татьяны Викторовны — управдома вызвали, когда «скорая» увозила его в больницу.
— Сердце, — сказала та. — Плохо всё.
Света ездила к нему в больницу каждый день. Возила домашнюю еду, яблоки, книги. Он ворчал, что это лишнее, но видно было — радуется.
— Я детям позвонил, — сказал он однажды.
— И что?
— Обещали приехать. Оба.
Света сжала его руку.
— Это хорошо.
— Посмотрим.
Дети приехали.
Сын — хмурый мужчина под пятьдесят, с залысинами и в дорогом пальто. Дочь — усталая женщина с поджатыми губами.
Света видела их в больнице. Стояли в коридоре, разговаривали с врачом. Потом зашли в палату. Были там полчаса.
Когда вышли, сын сказал в телефон:
— Да, всё понял. Перезвоню.
И пошёл к лифту.
Дочь задержалась на секунду. Посмотрела на Свету.
— Вы кто?
— Соседка. Помогаю вашему отцу.
— А. Ну, спасибо.
И тоже ушла.
Света зашла к Геннадию Павловичу. Он лежал с закрытыми глазами, но не спал.
— Приезжали? — спросила она тихо.
— Приезжали.
— И как?
Он открыл глаза. В них не было обиды. Только усталость.
— Нормально. Я не ждал чудес.
— Мне жаль.
— Не надо. Я сам виноват. Слишком поздно что-то менять.
Геннадия Павловича выписали в начале декабря. Слабый, похудевший, но живой. Врачи сказали — режим, покой, таблетки по часам.
Света организовала дежурства. Сама, Дима, Маргарита Сергеевна, даже Волковы с верхнего этажа подключились.
— Как это тебе удалось злейшего врага подъезда превратить в общую заботу? — удивлялся Дима.
— Люди меняются.
— Люди, может, и меняются. А он всё равно странный.
— Странный — не значит плохой.
Под Новый год Геннадий Павлович попросил Свету зайти.
— Дело есть, — сказал он. — Серьёзное.
Она испугалась.
— Что случилось?
— Ничего. Пока ничего. Но мне нужно кое-что вам рассказать.
Он достал из шкафа папку с документами.
— Я составил завещание. Не пугайтесь, я не собираюсь завтра умирать. Но нужно быть готовым.
— Геннадий Павлович…
— Дослушайте. Квартиру я завещал детскому саду. Тому, куда Полина ходит.
Света опешила.
— Что? Почему?
— Потому что дети — это жизнь. Вы мне это показали. И Полина ваша. Год назад я думал, что моя жизнь кончилась. А потом вы пришли с шарлоткой, и всё изменилось.
— Но ваши дети…
— Мои дети получили своё. Квартиру в центре мы разменяли, им досталось по хорошей доле. Им хватит. А эта квартира — моя последняя. Пусть от неё будет польза.
Света не знала, что сказать.
— Вы не обязаны были мне это рассказывать.
— Знаю. Но хочу, чтобы вы знали. На случай, если кто-то станет спрашивать — почему.
— Почему?
Геннадий Павлович улыбнулся. По-настоящему, тепло.
— Потому что одинокому старику однажды принесли шарлотку. И оказалось, что мир не такой уж плохой. И люди — тоже.
Геннадий Павлович умер в феврале. Тихо, во сне. «Скорая» констатировала остановку сердца.
На похороны пришли соседи — человек пятнадцать из подъезда. Дети стояли в стороне, с застывшими лицами.
После кладбища Света вернулась домой. Полина играла на ковре с плюшевым мишкой.
— Мама, а где деда?
— Дедушка уехал, солнышко. Далеко-далеко.
— Он вернётся?
Света присела рядом, обняла дочку.
— Нет. Но он просил передать, что очень тебя любит.
Через месяц Татьяна Викторовна рассказала, что завещание огласили официально. Квартира действительно отходила детскому саду — на нужды учреждения, как было указано в документе.
Дети Геннадия Павловича пытались оспорить волеизъявление в суде, но нотариус подтвердил: завещание составлено по всем правилам, наследодатель был дееспособен, всё законно.
— Представляете, он и письмо написал, — сказала управдом. — Что-то вроде пояснения, почему так решил.
— И что там?
— Много всего. Но главное — что дети должны расти в тепле и заботе. И что он не сумел это дать своим, так пусть хотя бы чужим достанется.
Света стояла у почтовых ящиков и думала про странного старика, который раздражал всех своими жалобами. Который оказался просто одиноким человеком, потерявшим смысл жизни.
Он нашёл его снова. В самом неожиданном месте — в яблочном пироге, в детском смехе, в простом человеческом внимании.
Весной в детском саду установили новое игровое оборудование на средства от продажи квартиры. На площадке повесили табличку: «В память о Геннадии Павловиче Кривцове, друге детей».
Полина, которой уже было почти три года, показывала на неё пальцем и говорила:
— Мама, это деда!
— Да, солнышко. Это дедушка.