Глава 2
Надюшка очень любила встречать Новый год с бабушкой. В их квартире всегда царила особая атмосфера: пахло хвоей, ванильными пряниками и воском от праздничных свечей. Бабушка, маленькая, с лучистыми морщинками вокруг глаз, знала тысячу и одну историю, шутку или прибаутку — стоило лишь попросить.
Каждый предновогодний вечер она доставала из заветной коробки потрёпанную тетрадь в кожаном переплёте — туда за десятилетия были аккуратно вклеены и записаны от руки частушки, прибаутки, пословицы и смешные случаи из жизни. Надюшка устраивалась на широком диване, поджав ноги под тёплый плед, а бабушка, надев очки с толстыми стёклами, начинала читать — то нараспев, то с комичной серьёзностью, то вдруг заливисто хохотала над собственной шуткой.
Новый год, салют грохочет,
Я стою, едва дышу.
Дед Мороз, явись скорее,
Я подарков попрошу!
Надюшка хохотала до слёз, а бабушка, довольная, продолжала:
Дед Мороз-то вот беда
По колено борода
Некуда деваться
Лезет целоваться
Девчонки из Надюшкиной группы не понимали её восторга. Когда она с горящими глазами рассказывала, как они с бабушкой лепят снеговиков с морковными носами и поют частушки под ёлку, однокурсницы только пожимали плечами:
— Что ты с ней делаешь? Скука такая. Сидеть с бабушкой, слушать её байки… Мы в ресторане будем, дискотека, фейерверки!
Надюшка молчала, не зная, как объяснить, что эта «скука» для неё дороже любых дискотек. Что нет ничего уютнее, чем сидеть рядом с бабушкой, чувствовать запах её шерстяного платка, слушать чуть дребезжащий голос, видеть, как в глазах отражаются огоньки гирлянды. Что эти вечера — не просто традиция, а нечто большее: нить, связывающая поколения, хранилище семейных историй, тёплый островок в холодном мире.
В этом году Новый год особенно ждали. Бабушка, несмотря на годы, затеяла грандиозную подготовку: испекла пирог с малиной, расписала стеклянные шары ручной росписью, а в углу гостиной поставила живую ёлку, которую они вместе украшали старыми игрушками — каждая со своей историей.
— Вот эта, — показывала бабушка, бережно доставая из коробки фигурку серебряного оленя, — была на нашей первой ёлке, когда я только замуж вышла. А эта, — она взяла в руки стеклянную снежинку с трещиной, — упала в сорок седьмом, но мы её склеили, и она всё равно самая красивая.
Когда часы пробили полночь, и за окном вспыхнули фейерверки, Надюшка взяла бабушку за руку. В этот момент она особенно остро почувствовала: эти тихие вечера с частушками и историями — не скука. Это сокровище, которое не купишь ни за какие деньги. Это — её Новый год, её семья, её счастье. Они вместе оторвали последний листок календаря уходящего года, и сразу на его месте появился новый, еще не похудевший, такой красивый, что бабушка все время заглядывала то в март, то в апрель – Интересно – говорила она и целовала внучку.
— Бабуль, — прошептала она, прижимаясь к тёплому плечу, — давай в следующем году, опять так же встретим?
Бабушка улыбнулась, и в её глазах, как и всегда, заплясали весёлые искорки:
— Конечно, родная. Пока я здесь — будем встречать так, как любим. А остальное — пустяки.
Бабушка внимательно прослушала речь президента и только после этого позволила внучке налить в бокал шампанского. Про своего «найденыша» Надя тоже не забывала. Он спал, но уже к утру, она проснулась оттого, что он начал бредить. Поднялась высокая температура,и Надежда не на шутку испугалась
– Вызывай скорую – кричала бабушка – не ровен час, помрет, вызывай. Надежда позвонила и скорая приехала буквально через двадцать минут. Дороги свободные, поэтому добрались быстро.
– Что случилось? – спросила строгая женщина – Кто его избил так?
– Я не знаю – начала объяснять Надя – Мы вчера вечером нашли его в подъезде избитого. Я оказала ему первую помощь, а сейчас поднялась температура.
– Почему вчера не вызвали, может быть, вы причастны к его избиению?
Тут в разговор вступила бабушка – Вы еще в полицию позвоните, чтобы ее забрали, за то, что она ему все ссадины смазала и кровь остановила.
– Ну вы нас тоже поймите, мы о таких случаях обязаны заявлять в полицию.
— Заявляйте, пусть ищут, кто его избил.
– Он когда бредил, то говорил – Я найду тебя, сволочь. Только я не знаю, о ком он говорил.
– Ладно, вы медик? – уже сбавив тон, спросила врач
– Да, я окончила с красным дипломом медицинский колледж, а сейчас учусь на втором курсе мединститута.
– Понятно, мы его забираем. Вы можете кого-то попросить, чтобы помогли его вытащить. Где его документы?
– Да у нас одни пенсионеры живут А документов нет. Я даже не знаю как его зовут.
– И как нам его без документов забирать?
-Что же он теперь умиреть должен?
- Вечно в этот Новый год ... Ладно,, давайте своими силами обходиться. Врач позвала шофера, медбрат, который с ней приехал, и Надежда ринулась в бой. Так, они его дотащили до машины. – Вы в какую больницу его повезете, я приду навестить его.
– В третью городскую, она сегодня дежурная.
Она хотела поехать с ним, но бабушка ее не пустила
– Останься со мной, я себя не очень хорошо чувствую.
Скорая мчала по утреннему городу, рассекая тьму мигалками. В салоне — напряжённая тишина, нарушаемая лишь ритмичным писком аппаратуры и тяжёлым дыханием пациента. На жёстких носилках лежал молодой мужчина — лет тридцати, не больше. Его лицо, залитое потом, пылало нездоровым румянцем, а веки подрагивали, будто он пытался вырваться из липкого кошмара. Губы были разбиты и потрескались.
На голове — рваная рана. Тёмная кровь медленно сочилась сквозь сбившуюся повязку, оставляя на белой ткани алые разводы. Медбрат, примостившийся рядом, то и дело прикладывал к ране свежий тампон, но кровь не останавливалась — она стекала по виску, собиралась в крошечную лужицу у уха, капала на простыню.
— Давление 80 на 50, пульс 130, — сухо докладывал врач, не отрывая взгляда от монитора. — Температура 39,8. Реакция на свет слабая.
Водитель резко вывернул руль, объезжая выбоину. Машина дёрнулась, и мужчина тихо застонал. Звук был едва слышен — скорее выдох, чем крик. Его пальцы судорожно сжали край простыни, но глаза так и не открылись.
— Держись, парень, — прошептал медбрат, смахивая пот со лба пациента. Его руки, несмотря на усталость, двигались чётко и уверенно: шприц с жаропонижающим, капельница с физраствором, кислородная маска. — Мы уже близко.
За окном мелькали огни фонарей, превращаясь в размытые жёлтые полосы. Город еще спал, не подозревая о чужой жизни, балансирующей на грани. В салоне пахло антисептиком, кровью и страхом — тем особым, вязким страхом, который проникает под кожу и заставляет сердце биться чаще.
Врач снова взглянул на монитор. Кривая пульса дрогнула, запрыгала, потом выровнялась.
— Ещё пять минут, — бросил он в рацию. — Готовьте реанимацию.
Парень вздохнул — глубоко, прерывисто — и вдруг расслабился. Его рука безвольно упала с простыни, а на губах проступила пена.
— Потеря сознания! — вскрикнул медбрат. — Сатурация падает!
Врач мгновенно склонился над пациентом, проверяя зрачки, нащупывая пульс на шее.
— Адреналин, 0,5 мл! Быстро!
Игла вонзилась в вену. Секунды тянулись как часы. Потом — едва заметный толчок. Ещё один. Монитор запищал ровнее.
— Возвращается, — выдохнул врач. — Хорошо, хорошо…
Машина влетела на территорию больницы, взвизгнув тормозами у приёмного покоя. Двери распахнулись, и в салон ворвались люди в белых халатах. Носилки выкатили, колёса застучали по плитке.
— Мужчина 30 лет, черепно-мозговая травма, гипертермия, шок! — выкрикивал врач, следуя за носилками. — Кровь на анализ, КТ головы, реанимация готова?
Медсестра бежала рядом, держа капельницу. Она успела заметить, как парень приоткрыл глаза — на мгновение, всего на миг. В его взгляде не было страха, только усталость и странное спокойствие.
Потом двери реанимации закрылись, отсекая их от мира.
В коридоре осталась только повязка, выпавшая из рук медсестры, и алое пятно на полу — след той самой крови, что сочилась из раны на голове найдёныша.