Часть 10. Глава 72
После того, как они разработали свой хитроумный план, военврач Соболев, чувствуя персональную ответственность за его реализацию, связался по рации с особистами Графитом и Колосом и попросил их старательно выровненным, но с едва уловимой металлической ноткой голосом как можно скорее прибыть в расположение прифронтового госпиталя. Сообщил кратко и бесцветно, что есть «очень важная информация, касающаяся вопросов контрразведки». Те приехали спустя два часа на потрёпанном уазике, и все втроём заперлись в кабинете Дмитрия, плотно прикрыв за собой дверь.
Соболев кратко, но ёмко поведал кураторам их воинской части о том, что они придумали вместе с доктором Жигуновым, а именно – раз и навсегда избавиться от следователя по особо важным делам Багрицкого. Причём сделать это, естественно, законным способом, без малейшего криминала. Но так, чтобы Климу Андреевичу соваться сюда впредь было неповадно.
– Товарищ Майор, а вы с капитаном не много ли на себя берёте? – первое, что спросил самый суровый из особистов – Графит, не сводя с Соболева ледяных, оценивающих глаз. Его пальцы медленно барабанили по столу, будто отстукивая морзянку. – Вам не кажется, что ваша так называемая идея напоминает план по ведению подрывной деятельность против человека при исполнении? Это серьёзное обвинение.
– Не напоминает, – так же строго, но с внутренней сталью в голосе ответил Соболев, сцепив ладони перед собой в замок. – Клим Андреевич – человек далеко не такой кристально честной репутации, каким хочет выглядеть. Я точно не знаю, но сдаётся мне, что из Санкт-Петербурга сюда он угодил не по доброй воле. Не за здорово живёшь. Скорее всего, крупно облажался при расследовании какого-то дела, вот и решил здесь отсидеться, а заодно, при хорошем стечении обстоятельств, поправить карьеру. Может, боевые награды даже получить, чтобы вернуться героем. И, между прочим, у него уже получается: орден дали, подполковником сделали. Растёт, как на дрожжах.
– Значит, заслужил, – глухо, словно из бочки, произнёс Колос.
– Возможно. Но я в этом не уверен, – продолжил военврач. – Багрицкий в своё время придумал целую изощрённую схему, как от меня избавиться. Даже свидетеля привлёк, целого штабного полковника, проходившего у меня лечение, и тот сочинил липовый рапорт якобы о том, что я профнепригоден и занимаюсь вредительством по отношению к раненым бойцам и командирам. Теперь, полагаю, Клим Андреевич задался новой, более жёсткой целью – отправить меня не в постыдную отставку, а за решётку, причём надолго. Чтобы уже наверняка.
– Майор, я так понимаю, – сухо, почти без интонации, сказал Графит, – речь идёт о банальной личной разборке. Вы ему костью в горле встали, он – вам. При чём тут, собственно, контрразведка? У нас своих дел полно, мы бытовухой не занимаемся.
– При том, что только вам одним под силу разобраться с таким высокопоставленным и хитрющим типом, как Багрицкий, – парировал Соболев. – Он сейчас, кстати, ведёт собственное, параллельное расследование тех случаев, связанных с липовыми страховками и поддельными «самострелами». Активно копает.
– Вот это уже занятно, – заметил Колос, и в его глазах мелькнул внезапный деловой интерес. – Прямо-таки сам, в обход всех инстанций? Самостоятельная инициатива?
– Вы ведь тоже, насколько мне из обрывков разговоров известно, копаете в этом направлении? – осторожно нащупал почву Соболев.
– Майор, эта информация… – начал Графит, насторожившись.
– Можете не отвечать, – сделал Соболев успокаивающий знак рукой. – Знаю, секретные сведения и всё такое. Так вот. Багрицкий сразу, как только снова прибыл сюда, принялся рыть носом землю. Но есть одна критическая проблема. Он вбил себе в голову, что главный организатор и вдохновитель всех тех преступлений – ни кто иной, как ВРИО начальника госпиталя Соболев, то есть я. Он слепо идёт по ложному следу, который ему либо кто-то подсунул, либо он сам себе нафантазировал. А может, сознательно уводит следственные органы в сторону.
Особисты молча переглянулись, и между ними пробежал мгновенный, почти невидимый диалог. Графит спросил, медленно выговаривая слова:
– Надеюсь, нам не стоит это твоё заявление воспринимать, как чистосердечное признание в содеянном? Ты ведь сам только что озвучил версию обвинения.
– Не дождётесь, – горько, беззвучно усмехнулся Дмитрий и тут же стал серьёзным, впиваясь в них взглядом. – Конечно, нет. Ходили, знаете ли, в госпитале слухи, а прямых доказательств у меня, к сожалению, нет, что всем этим тёмным делом занимался недавно убывший отсюда в распоряжение штаба то ли группировки, то ли округа майор медицинской службы Прокопчук. Не имея фактов, я не смею его ни в чём открыто обвинять. Полагаю, вы и сами прекрасно обо всём этом осведомлены. Его внезапный и срочный перевод выглядит… симптоматично.
Особисты сделали вид, что последняя фраза их не касается, их лица стали похожи на каменные маски.
– Итак, сделаем вывод, – подытожил Соболев, снова обретая твёрдость. – Прокопчук, очевидно, совершил преступление и вовремя, под шумок, смылся. Но это, повторюсь, не мне доказывать. Багрицкий же, вместо того чтобы искать настоящего виновника, пытается с фанатичным упорством обвинить во всём меня. И он, я в этом абсолютно уверен, пойдёт на любую подлость: служебный подлог, подбрасывание улик, подделку документов и всё прочее, чтобы этого добиться. А вот это, то есть намеренная подтасовка фактов, фальсификация и стремление скрыть настоящие улики, чтобы выгородить себя и утопить невиновного, уже, мне кажется, ваша прямая сфера ответственности. Поскольку занимается этим не простой военнослужащий, а подполковник военного СК. И его действия уже пахнут не ошибкой, а саботажем расследования.
Особисты помолчали, и в этой паузе, растянувшейся на несколько тягостных секунд, Соболеву отчетливо послышался звук где-то очень далеко рванувшего мощного боеприпаса: глухой удар, от которого едва заметно содрогнулась земля под ногами. «Минёры стараются», – подумал военврач, вспомнив, что последнее время те стали активно уничтожать всё опасное, оставленное боевыми действиями.
Первым заговорил Графит:
– О том, что вы нам доложили, товарищ майор, нужно подумать. Собрать сведения, сопоставить факты, проверить, не кроется ли за вашими словами личная мотивация. Мы проверим. Дело тонкое, и лезть в него сгоряча, без железных оснований – себе дороже.
– Могу я рассчитывать, что мне, как лицу, косвенно вовлеченному в эту ситуацию, сообщат результаты этой проверки или, по крайней мере, предупредят, если подполковник Багрицкий продолжит действовать в ущерб расследованию? – спросил Соболев, стараясь, чтобы в голосе не прозвучала просьба, а лишь служебный интерес.
– Это вряд ли, – отрезал Колос, подняв на военврача взгляд, и в его глазах не было ни сочувствия, ни даже простого человеческого любопытства, только профессиональная непроницаемость. – Наши правила такого не предусматривают. Вы свое сообщили, а дальше – наше дело. Не ваша епархия, майор.
– Что ж, товарищи офицеры, – Соболев первым встал из-за стола, решительным движением поправив белый халат со стетоскопом и дав понять, что разговор окончен. – Мне нужно возвращаться к пациентам. У нас сегодня поступили тяжёлые с передовой.
Они разошлись без рукопожатий. Графит и Колос вышли молча, погруженные в свои мысли, и вскоре за окном взревел двигатель их уазика. На душе у Дмитрия остался не просто неприятный, а гнетущий, горький осадок. Ему, похоже, не поверили. Или, что было еще хуже, поверили, но решили, что происходящее – обычная служебная склока между двумя амбициозными офицерами, не стоящая их серьезного внимания. «Наверное, теперь думают, будто я с Багрицким женщину не поделил или нечто в этом духе, – с тоской подумал Соболев, глядя в окно, за которым шёл снег. – И правильно я сделал, что не стал сразу раскрывать им всю нашу с Денисом рискованную придумку. Они наверняка стали бы мешать, посчитав это самоуправством. А сейчас просто отмахнулись».
Ближе к вечеру, когда закончились дневные госпитальные хлопоты и в коридорах воцарилась тревожная, полная ожидания тишина, Гардемарин пришёл к другу в кабинет. Он вошел без стука, с озабоченным лицом.
– Ну что, как прошла встреча? Поговорили?
– Ага, как мёду напились, – недовольным тоном отозвался Соболев, отрываясь от заполнения журнала. – Особисты решили, похоже, что у нас с Багрицким типичная личная неприязнь, вот и всё. Приняли к сведению и забыли.
– Но это же полная чушь! Он давно на тебя зубы точит, это же очевидно! – возмутился Жигунов, усаживаясь на стул. – Это не личное, Дим, это система! Он видит в тебе угрозу своей карьере! Давай я сам с ними поговорю, по-мужски объясню!
– После драки кулаками не машут, – устало помотал головой Соболев, откладывая ручку. – Если уж они меня, непосредственного участника и цель этого «расследования» Клима Андреевича, слушать не захотели, то ты для них и вовсе лицо постороннее, не имеющее отношения к делу. Только зря время потратишь.
– Ты им разве не сказал, что у нас уже есть план? – нахмурился Денис.
– Собирался. Но не успел, да и смысла не увидел, – вздохнул Соболев. – Они с самого начала, с первой моей фразы, решили, что всё это мои выдумки на почве вражды. Банальная личная разборка.
– Погоди. Не пойму, – Жигунов встал и прошелся по кабинету. – Но Багрицкий же ведёт расследование не в том направлении! Он ищет не тех и не там! Разве им, особистам, это не интересно? Это же прямое препятствие их работе!
– Полагаю, что нет, – безрадостно констатировал Соболев. – Разные ведомства, понимаешь? Их даже не заинтересовала моя прямая фраза о том, что Багрицкий на какую угодно подлость способен, лишь бы добиться своего. То есть на откровенное служебное преступление. Нет, их это не парит. Видимо, пока он на вражескую разведку не станет работать, они пальцем не пошевелят.
– Вот же упёртые, – сдавленно сказал Жигунов, легонько, но с досадой стукнув кулаком по столу. – С таким заскорузлым, ведомственным мышлением много они тут накопают, ага. Так и будут всякие Прокопчуки со своими подельниками вытворять что хотят, пока особисты глазами хлопают. Всё, как в старые недобрые времена. Им лишь бы первого встречного под монастырь подвести, чтобы быстро отчитаться о «раскрытии», а там хоть трава не расти, правда не важна.
– Ну, Денис, ты уж, пожалуйста, сильно так не обобщай, – попытался урезонить его Соболев. – Не все они такие.
– Да знаю я, знаю, – тяжело вздохнул Гардемарин, потирая переносицу. – Просто эмоции. За тебя, дружище, обидно. Тяжело смотреть, как Багрицкий тебя в грязи утопить хочет.
– А чего обижаться? – Соболев сделал усилие, чтобы голос прозвучал бодрее. – Вот выдворим отсюда Клима Андреевича нашими силами, вернётся с лечения наш дражайший товарищ полковник Романцов, и будем работать, как раньше. Всё наладится.
Денис помолчал, пожевал губу, внимательно посмотрел на друга, будто оценивая его состояние:
– Дим, а скажи честно, ты не думал о том, чтобы… ну, возглавить наш госпиталь? По-моему, тебе уже давно пора. Ты справишься лучше любого.
– Нет, – резко, почти грубо ответил Соболев. – Не думал. Потому как, во-первых, есть Романцов, и он, при всех недостатках, хороший командир, и это его место, а подсиживать я считаю ниже своего достоинства. Во-вторых, не мне решать такие вещи, а командованию, и они своего кандидата, возможно, уже присмотрели. Наконец, я не готов к этой бумажной волоките. Мне нравится оперировать, спасать людей, а не унитазы с досками по ведомости считать и литры краски для покраски забора выбивать.
– Ладно, ладно, чего ты взъелся-то? – заметив, как дрогнул голос друга и нахмурились брови, Жигунов выставил ладони перед собой в мирном, защитном жесте. – Сорри, не с той стороны зашел. Давай сменим тему, а то ты совсем разнервничаешься.
– Да легко, – Соболев откинулся на спинку стула, закрыв глаза на секунду. Усталость накатывала волной.
– Ладно… тогда скажи, как там Катя? Слышал что-нибудь? – спросил Денис, стараясь говорить как можно мягче.
Эффект был мгновенным и разрушительным. Соболев помрачнел лицом так сильно, что Гардемарину стало физически не по себе, будто он нечаянно дотронулся до открытой раны. Тень боли и тоски, слетевшая с лица Дмитрия, вернулась, удесятерившись. Денис тут же вскочил, поправил халат.
– Ой, всё, мне надо идти. Совсем забыл, в третьей смотровой… – он лихорадочно пытался придумать что-то срочное и важное, но мозг отказывался работать. – Ладно, ничего, увидимся позже, – скомкано бросил Гардемарин и почти выбежал из кабинета, мысленно костя себя за длинный, бестактный язык.
Отношения с доктором Катериной Прошиной оставались самой кровоточащей и болезненной раной на душе Дмитрия, раной, которую он старался не трогать, но она давала о себе знать каждую бессонную ночь. Недавно ему позвонила медсестра Валя Парфёнова, сообщила взволнованным голосом, что побывала у Катерины в Астрахани, разыскала её и поговорила. Соболев вскинулся было: «Да зачем ты лезешь, Валя?..», но та, не дав договорить, перебила:
– Затем, Дима, что меня эта ситуация тоже до сердца берет. Вы с Катей созданы друг для друга, я это с первого дня видела, и точка. Я хотела помочь. Мы побеседовали недолго, но, кажется, она всё поняла.
– Что-то сказала? Спросила что-нибудь? – с внезапно нахлынувшей, ослепляющей надеждой воскликнул Дмитрий.
– Ничего конкретного. Но я по её глазам поняла: она раскаялась в своем поступке и изменила мнение. Дай ей время, Дима.
Они поговорили еще немного, и Соболев после того разговора на несколько часов действительно воспрял духом. Ему даже начало казаться, что вот-вот, может завтра, а может сегодня ночью, зазвонит телефон, и он услышит ее голос – тихий, строгий, любимый. Но… дни шли, медленные и безрадостные, а ничего не происходило. Тишина была оглушительной. С момента, как он пообщался с Парфёновой, уже четверо суток миновало, и всё ближе, как дамоклов меч, становился момент, когда ему, как исполняющему обязанности начальника госпиталя, придется наложить свою резолюцию на официальный рапорт военврача Прошиной об увольнении. Подписать его – значило похоронить последнюю надежду. А не подписать – нарушить устав. Тупик казался безысходным.