Часть 10. Глава 71
…на себя титанический труд, связанный с огромным стрессом, и отложить, возможно, собственные планы. Это вызов, и я должна преподнести это как вызов, достойный её.
Попросив секретаря пригласить ко мне Матильду Яновну, я на несколько минут остаюсь одна. Готовлюсь. Раскладываю на столе не бумаги по «Рубежу» – их слишком много, – а лишь ключевые эскизы, концепцию, график. Важно говорить о сути, а не утонуть в деталях.
Входит она. Строгая, подтянутая, в белоснежном халате. Её внимательный, оценивающий взгляд сразу фокусируется на мне.
– Эллина Родионовна, вы хотели меня видеть? – голос ровный, деловой.
– Матильда Яновна, да, спасибо, что зашли. Присаживайтесь, пожалуйста. Разговор важный и небыстрый.
Она садится на стул, сохраняя идеальную осанку. Не спрашивает, в чём дело, просто ждёт.
– Вы в курсе нашего проекта «Рубеж», – начинаю я не как вопрос, а как констатацию.
– В общих чертах. Центр реабилитации. Амбициозно.
– Больше, чем амбициозно. Жизненно необходимо. Проект постепенно становится реальностью, поскольку его курируют в кремле: он должен будет стать прототипом для подобных, которые, если опыт окажется удачным, начнут создавать по всей стране. Вот-вот будет готова проектно-сметная документация, затем начнётся стройка. И встаёт главный вопрос: кто будет всем этим управлять? Кто станет тем стержнем, на котором всё будет держаться с первого колышка до приёма первого пациента?
Делаю паузу, смотрю ей прямо в глаза.
– Я скоро ухожу в декретный отпуск. Ненадолго, правда. И я не могу и не хочу вести этот проект заочно, дистанционно. Ему нужен лидер здесь и сейчас. Полностью погружённый, безраздельно преданный нашему общему делу.
Матильда Яновна слегка наклоняет голову. В её глазах мелькает понимание, куда клоню.
– Вам нужен управляющий директор на время вашего отсутствия, – предполагает она.
– Нет, – качаю головой. – Не на время. Навсегда. Вернее, на всё время существования «Рубежа». Мне нужен его руководитель. Директор. Я останусь в наблюдательном совете, буду курировать стратегически, помогать связями. Но оперативное руководство, вся ежедневная работа, все решения – должны быть в одних руках. Авторитетных и компетентных. Не скрою, что идея этого центра принадлежит доктору Вежновцу. Он его, так сказать, отец-основатель. Пришёл в своё время ко мне, подкинул идею и попросил продвинуть ее наверх, чтобы там оценили. Они прикинули, дали добро и включили в нацпроект «Здравоохранение».
Я вижу, как она замирает. В её взгляде идёт внутренняя работа.
– И вы рассматриваете мою кандидатуру на означенную должность, – произносит она не как вопрос, а как вывод.
– Рассматриваю как единственно возможную, Матильда Яновна. Я долго думала. Нужен человек, который сочетает в себе административную жёсткость и клиническое мышление. Который умеет и может принимать тяжёлые решения и не боится ответственности. Которого уважает коллектив и которому будут доверять те, кто придёт в Центр лечиться. Который понимает, о чём этот проект, не умозрительно, а… – я осторожно выбираю слова, – на личном, глубоком уровне.
Она опускает глаза на мгновение. Тень воспоминания скользит по её лицу. Туггут прекрасно понимает, о чём я.
– К тому же, Матильда Яновна, я вам полностью доверяю и как коллеге, и как жене высокопоставленного генерала Следственного комитета, – человека с безупречной репутацией, которой вы дорожите так же, как и ваш супруг Константин Яковлевич.
– Это огромная ответственность, – наконец говорит она тихо.
– Огромная, – соглашаюсь я. – И тяжелейший труд. Это не повышение в прямом смысле слова, хотя и оно тоже. Скорее, это… другая жизнь. Практически с нуля создать учреждение такого уровня. Выстроить команду с особым духом. Наладить взаимодействие с ведомствами, с фондами, с поставщиками. Битва за финансирование, за оборудование, за кадры. Постоянное давление. И при этом – ты делаешь настоящее, важное дело. Не латаешь дыры в текучке, а строишь дом, где людям будут возвращать жизнь. В полном смысле слова.
– У меня нет опыта управления стройкой, – говорит она уже более деловым тоном, переходя к конкретике. – И опыта создания реабилитационного центра такого масштаба тоже.
– Ни у кого из нас его нет, – честно отвечаю я. – Это первый подобный опыт в нашем регионе. Но у вас есть опыт управления кризисными ситуациями, опыт руководства самым напряжённым отделением, жёсткого администрирования и работы с бюджетом. А для стройки будет нанят профессиональный генподрядчик и сметчик. Ваша задача – не класть кирпичи, а видеть общую картину, контролировать соответствие проекта нашим медицинским задачам, не давать срезать углы в угоду экономии. Вы идеально подходите для этого: вы знаете, что нужно врачу и пациенту в итоге.
– А мои текущие обязанности? – спрашивает она.
– Мы с вами выработаем плавный переход. Найдём, кому передать ваши участки работы здесь. Кого-то придётся взращивать. «Рубеж» станет вашим основным и единственным местом работы. С отдельным кабинетом и штатом сотрудников. Правда, всё это предстоит еще создать. Но при этом вы не уходите из клиники имени Земского, чтобы возглавить новое учреждение. Оно на первых порах станет нашим структурным подразделением, а затем, когда встанет на ноги, получит полную автономность. И вот тогда, Матильда Яновна, вы будете его единоличным руководителем. Мне кажется, в своё время вы именно о такой карьере мечтали. Разве нет?
Этот аргумент, кажется, достигает цели. В её глазах загорается не просто интерес, а тот самый огонь, который я надеялась увидеть – созидательный.
– Расскажите подробнее о концепции, о финансировании, – просит доктор Туггут, и это уже не отнекивание, а погружение.
Мы говорим больше часа. Я рассказываю всё: о планируемых отделениях, о привлечении психологов, специалистов по адаптивной физкультуре, о мастерских трудовой терапии, о принципах работы с семьями. Она задаёт острые, точные вопросы: о критериях отбора пациентов, о взаимодействии с военкоматами, о рисках выгорания персонала, о системе безопасности, о запасных вариантах финансирования. Её мышление выстраивает логические цепочки, она сразу видит слабые места и предлагает решения. Это диалог равных, обсуждение стратегии. Я вижу, как она уже мысленно примеряет на себя эту роль, раскладывает задачи и оценивает ресурсы.
Наконец, наступает пауза. Матильда Яновна откидывается на спинку стула, смотрит в окно, где медленно садится зимнее солнце.
– Вы знаете, за что меня ценили на «Скорой»? – внезапно спрашивает она. – За то, что я никогда не бросала своих в сложной ситуации. Даже если это было страшно, тяжело, почти невозможно. Этот проект… тоже выглядит почти невозможным. Слишком много сложностей.
– Именно поэтому он и нужен, – тихо говорю я. – И именно поэтому «Рубеж» нуждается в вас.
Туггут поворачивает ко мне лицо. В её глазах – решимость.
– Хорошо. Я согласна.
– Вы уверены? Это окончательно? – мне нужно услышать твёрдое «да».
– Да, Эллина Родионовна. Я согласна возглавить «Рубеж». При одном условии.
– Каком?
– Чтобы у меня была ваша полная поддержка и доверие. Не только на бумаге. Чтобы мы могли в любой момент, как сейчас, сесть и обсудить проблему. И чтобы вы были готовы биться за этот проект на всех уровнях так же, как это стану делать я сама.
– Это не условие, Матильда Яновна, – улыбаюсь, чувствуя огромное облегчение. – А единственно возможный способ работы. Моя поддержка у вас будет всегда. Вы получите все полномочия. Мы – партнёры в этом деле.
В её глазах уже нет сомнений, только сосредоточенность и та самая ответственность, о которой она говорила.
– С чего начнём? – спрашивает Матильда Яновна, и в её голосе звучит энергия действия.
– С того, что я передам вам все папки по проекту. А завтра соберём первую рабочую встречу – вы, я, начальник юридического отдела клиники. Пора вникать в детали.
Доктор Туггут кивает, берёт со стола первую папку, и я вижу, как «Рубеж» обретает не только проект и смету, но и своё главное, живое воплощение – волю, ум и сердце Матильды Яновны. Знаю, что сделала правильный выбор. Теперь наступает время действовать ей. И я спокойна. «Рубеж» – в надёжных руках.
Чувство беспокойства, тяжёлым, холодным камнем лежавшее на сердце с момента первого звонка в своё бывшее отделение, после разговора с Туггут накатило с новой силой. Текущие дела показались бумажной шелухой, сквозь которую пробивался назойливый, тревожный вопрос: «Как они?» Я продержалась до позднего вечера, пока наконец не решилась снова позвонить Борису Володарскому. Если операции закончились, всё должно быть уже известно.
На этот раз трубку взял он сам. Его голос, всегда такой уверенный и бархатистый, звучал устало, приглушённо, словно из глубокого колодца.
– Здравствуйте, Эллина Родионовна, – произнёс он, не дожидаясь моего вопроса. Уже знал от Достоевского, видимо, зачем звоню.
– Борис Денисович, как там наши? Можно подробнее? – спросила я, стараясь сохранить в голосе твёрдость, хотя пальцы непроизвольно сжали край стола.
Последовала тяжёлая, многосекундная пауза. Она сказала больше, чем любые слова.
– Водителя Константина Брускова… мы не спасли, – выдохнул хирург. Его слова прозвучали как приговор. – Травмы несовместимые с жизнью. Разрыв аорты, массивная кровопотеря… Даже если бы «Скорая» была на месте через минуту… Он умер по дороге в клинику. Ничего нельзя было сделать.
Я закрыла глаза. Перед мысленным взором встал добродушный, вечно улыбающийся Костик с его шутками про «молоток и разводной ключ в медицинском наборе». Человек, который всегда был опорой, надежным тылом для врачей. И его больше нет. Просто потому что какой-то лихач, пьяный или просто торопящийся, не справился с управлением на скользкой дороге. Глупая, нелепая, страшная смерть.
– Боже… – прошептала я. – Его семья… У него же двое детей, – к этому времени успела просмотреть личные дела.
– Да, – коротко и жестко подтвердил доктор Володарский. – Соцотдел уже подключился. Жена в шоке, конечно.
– А как Анна Сергеевна? – спросила я, почти боясь услышать ответ.
– Жива. Будет жить. Только… – Борис снова сделал паузу, подбирая слова, но, будучи хирургом, предпочел говорить прямо, без смягчений. – Эллина Родионовна, у неё осколочные, раздробленные переломы бедренных костей. Со множественными смещениями. Травма на грани критической. Сосудисто-нервные пучки еле-еле восстановили, кровоснабжение удалось восстановить, но это чудо. Ноги мы ей, скорее всего, сохраним. Но о полноценной ходьбе, а уж тем более о работе в прежнем режиме, речи, к сожалению, не идёт. Долгие, мучительные операции, металлоостеосинтез, потом месяцы реабилитации. Итог – инвалидность. Лёгкой она не будет.
В ушах зазвенело. Анна Сергеевна. Строгая, всегда собранная. Профессия, которая была её призванием, разбита вдребезги вместе с костями ног. Ей всего сорок семь. Я представила её в палате, под капельницами, в гипсе, с лицом, искажённым не столько физической болью, сколько осознанием того, что ждёт впереди. Это была тяжелейшая, медленная, но не менее страшная потеря. «Сделаю всё, чтобы поставить ее на ноги. Буквально, – решила я и вспомнила фразу, которую теперь часто можно услышать: своих не бросаем.
– А Красков? – голос мой стал тихим, почти беззвучным.
– Климент… За него борются. Он в реанимации, на ИВЛ. Состояние крайне тяжёлое. Закрытая черепно-мозговая травма, ушиб головного мозга тяжёлой степени, отек. Множественные переломы рёбер, гемоторакс… Прооперировали, дренировали. Сейчас главное – чтобы мозг выкарабкался. Шансы… есть. Но они не стопроцентные. И даже если он выживет, последствия могут быть очень серьёзными. Неврологический дефицит разной степени. От продолжительной комы до… – Володарский не договорил.
Я слушала этот беспощадный медицинский отчёт, и каждая фраза была как удар. Молодой парень, который только-только нашёл себя, расправил крылья. Талантливый (как оказалось!), подающий надежды. И теперь его будущее – большая, страшная неизвестность, подвешенная между жизнью и смертью, между полноценным существованием и инвалидным креслом.
– Кто за рулём того… того, что в них врезался? – спросила я, и в голосе невольно прозвучала горечь.
– Пьяный в стельку, – сквозь зубы процедил Володарский. – На старой тачке. Выжил, отделался лёгким испугом и парой царапин. Сейчас у него своя палата, под охраной, пока его не передадут полиции. Чтобы родственники… ну, вы понимаете.
Я поняла. Знаю слишком хорошо, как это бывает. Ярость, бессильная и всепоглощающая, подкатила к горлу. Из-за чьего-то преступного, глупого решения погиб хороший человек, сломлена жизнь второго, третья висит на волоске.
– Спасибо, Борис Денисович, что сказали прямо, – наконец выдавила я. – Что нужно? Какая помощь? Для семей, для Анны, для Климента?
– Всё организуем, Эллина Родионовна. У нас же своя система взаимопомощи, вы же знаете. Но ваше слово, участие… Оно очень важно для коллектива. Особенно сейчас.
– Я буду. Завтра же приду всех навестить, потом к семье Кости съезжу. И к этому загляну… – я не нашла подходящего слова. – К виновнику происшествия. Просто посмотрю ему в глаза.
– Будьте осторожны, – предупредил Володарский, но не стал отговаривать.
Положив трубку, я долго сидела в тишине своего кабинета. Грусть и ярость смешались в тяжёлую, густую массу где-то внутри. Одна «Скорая». Три судьбы. Одна перечёркнута, две искорежены. И всё из-за пьяного за рулём. Банально. Пошло. Невыносимо.
Я посмотрела на экран компьютера, где ещё были открыты файлы по «Рубежу». Центр реабилитации. Место, где будут возвращать к жизни сломленные тела и души. Ирония судьбы была горькой: сегодня мы сами стали жертвами трагедии, которая сделает наших коллег потенциальными пациентами такого центра. Жизнь цинично демонстрировала, насколько наше начинание необходимо. И насколько хрупка эта грань, на которой мы все находимся.
Завтра будет тяжелейший день. Но отступить, спрятаться за бумагами и декретом – нельзя. Я должна быть с ними. Со всеми. Это мой долг. Не только как главврача. Как человека и коллеги. Сама ведь начинала со «Скорой», и аварии были в том числе на моём счету, правда, не такие суровые.
Я встала и подошла к окну. Санкт-Петербург горел огнями, жил своей беспечной ночной жизнью. А где-то здесь, в его больницах, шла своя, тихая и страшная битва за жизни моих людей. Оставаться от нее в стороне не имею права.