Предыдущая часть:
Кате пришлось долго спорить с поваром, чтобы мясо было на пару, а не жареным, как любил хозяин, — для здоровья полезнее.
— Узнал, что ты болен, решил посмотреть, не угробили ли тебя местные эскулапы, — ответил Алексей.
— Меня лечит Катя, справляется лучше всяких профессоров, — возразил отец.
Алексей фыркнул, глядя на неё.
— У неё есть хотя бы образование, ординатура, стаж? — спросил он.
— Я на третьем курсе, — спокойно ответила она. — Восстановилась, и у меня есть практика ежедневная.
— Третий курс, — Алексей расхохотался. — Пап, ты серьёзно доверил своё здоровье студентке-недоучке?
В этот момент Виктор Ильич побледнел. Вилка выпала из его рук, а он схватился за грудь. Лицо его перекосило.
— Началось, — прохрипел он.
Алексей мгновенно подскочил к нему.
— Так, приступ, — скомандовал он. — Нитроглицерин, где аптечка? Вызывай скорую.
Он начал суетиться, пытаясь уложить отца на диван.
— Не трогай его так резко, — жёстко скомандовала Катя, отталкивая его руку. — У него не стенокардия, это спазм пищевода на нервной почве, бывает такое после стресса.
— Если дашь нитроглицерин сейчас, уронишь давление в ноль, — добавила она. — У него и так гипотония вечером, нельзя рисковать.
— Ты что несёшь? — возмутился Алексей. — Я хирург, я знаю симптомы инфаркта лучше тебя.
— А я знаю его организм, — стояла на своём Катя. — Алексей Викторович, отойдите, пожалуйста.
Она быстро налила стакан тёплой воды, добавила туда несколько капель спазмолитика.
— Виктор Ильич, пейте маленькими глотками и дышите животом, —指示 она. — Вдох, выдох, медленно.
Он послушно выпил. Через минуту краска вернулась к его лицу, дыхание выровнялось.
— Отпустило, — выдохнул пожилой мужчина. — Фух, пронесло. Это нервы и стейк, чтоб его.
Алексей стоял, растерянно глядя то на отца, то на сиделку.
— Откуда вы знали? — спросил он тихо. — Это же классические симптомы, могли быть и хуже.
— Я веду его дневник наблюдений уже три месяца, — ответила Катя, доставая планшет. — Вот график, любой стресс после еды вызывает спазм. Я изучила историю болезни за десять лет. А вы, Алексей Викторович, может и отличный хирург, но пациента не знаете в деталях.
Алексей посмотрел на неё, в его взгляде исчезло презрение, появилось удивление и уважение.
— Один-ноль в пользу студентки, — усмехнулся наконец он. — Извините, был не прав, погорячился.
— Принято, — кивнула она и впервые за вечер улыбнулась ему.
Следующие недели стали временем странной войны и примирения. Алексей остался в доме отца. Он часто заглядывал в комнату Кати, когда она корпела над учебниками.
— Ошибочка здесь, — говорил Алексей, заглядывая через плечо в конспект по фармакологии. — При почечной недостаточности дозировку снижают вдвое, иначе осложнения пойдут.
— В учебнике написано так, — спорила Катя.
— Учебник написан тридцать лет назад, устарел, — объяснял он. — В практике мы делаем иначе, вот смотри, как правильно рассчитывать.
Он садился рядом и начинал объяснять увлечённо, страстно, с примерами из своей работы.
Катя слушала, заворожённая его знаниями, его голосом. Она видела его руки — сильные, с длинными пальцами хирурга — и ловила себя на мысли, что ей хочется коснуться этих рук не только как коллеги.
Как-то они гуляли в саду. Шёл снег, мягко покрывая землю.
— А почему вы одна? — вдруг спросил Алексей. — Такая женщина, красивая, умная, верная, как вы оказались без поддержки?
Катя остановилась, срывая сухую ветку.
— Был да сплыл, — ответила она. — Сказал, что я старая и скучная, в итоге выгнал, как ненужную вещь.
— Вот идиот, просто клинический, — сказал Алексей. — Диагноз окончательный, обжалованию не подлежит, полная безнадёга.
Он подошёл ближе, снежинки таяли на его ресницах.
— Знаете, Катя, вы, наверное, поняли, — продолжил он. — Я думал, что вы охотница за деньгами, типичная такая, а вы оказались сокровищем, которое отец нашёл, простите, в грязи.
— Я и была там буквально, мыла полы, когда мы встретились, — усмехнулась она.
— Алмаз остаётся алмазом даже там, — ответил он.
Он взял её руку в перчатке и поднёс к губам.
— Спасибо, что вы есть у него и у нас, — сказал Алексей.
Между ними как будто пробежала искра — не та вспышка страсти, что была с Дмитрием в юности, а глубокое, взрослое чувство узнавания родной души.
Зима подходила к концу. Виктор Ильич слабел день ото дня. Он уже почти не вставал с постели. Онкология подтвердилась слишком поздно, метастазы пошли в лёгкие.
Как-то вечером он позвал Катю и Алексея.
— Дети мои, — голос его был тихим, слабым. — Я прожил немалую жизнь, построил империю, но чуть не потерял семью из-за своей упёртости.
— Катя, ты вернула мне сына, — продолжил он. — Алексей, ты вернулся ко мне благодаря Кате.
Он взял их руки и соединил.
— Я не хочу, чтобы мои клиники достались стервятникам, — сказал Виктор Ильич. — Племянники, кузены, они развалят всё за год. Лёша, ты хирург, а не менеджер, тебе скучно управлять бумагами, ты хочешь спасать людские жизни.
— Да, пап, — кивнул сын.
— А ты, Катя, в тебе есть хватка настоящая, — обратился он к ней. — Ты организовала мою жизнь так, как никто не смог, лучше любого секретаря. Ты учишься, ты понимаешь медицину, ты понимаешь людей насквозь.
Он прикрыл глаза.
— Я устал, — прошептал он. — Почитайте мне что-нибудь из классики, чтобы уснуть спокойно.
Екатерина читала ему "Войну и мир" до самого рассвета.
Когда первые лучи солнца коснулись подушки, она поняла: дыхания больше нет. Виктор Ильич ушёл во сне, с лёгкой улыбкой на губах.
В день оглашения завещания офис нотариуса в центре города напоминал улей: тётки в трауре, двоюродные братья, какие-то внучатые племянники — все собрались, ожидая куска жирного пирога.
Нотариус вскрыл конверт.
— Я, Виктор Ильич Воронов, находясь в здравом уме, — начал читать он. — Всё своё движимое и недвижимое имущество, а также пятьдесят процентов акций холдинга "Витамед" передаю в доверительное управление Екатерине Петровне Кравцовой.
В зале повисла тишина. Кто-то ахнул.
— Сроком на пять лет с правом последующего выкупа, — продолжил нотариус. — Условия: Екатерина Петровна должна завершить медицинское образование. В случае её брака с моим сыном Алексеем Викторовичем Вороновым активы переходят в их совместную собственность без ограничений. Остальным родственникам я завещаю коллекцию моих виниловых пластинок. Делите поровну.
— Что, не сдержалась какая-то родственница, этой прислуге? — завопила женщина.
Алексей встал.
— Эта прислуга, — громко сказал он, обводя зал тяжёлым взглядом, — была единственным человеком, который любил отца, а не его кошелёк. Его воля законна, всё по правилам. Кто не согласен, встретимся в суде, у меня лучшие адвокаты в городе.
Родственники, бормоча проклятия, потянулись к выходу.
А в это самое время, на другом конце города, Дмитрий сидел на мягком кожаном диване в зоне ожидания, нервно сжимая в руках папку с анализами. Ему было всего тридцать восемь, но в зеркале сегодня утром он увидел старика: одутловатое лицо, мешки под глазами, редеющие волосы.
Сердце, которое раньше работало как часы, теперь сбивалось, пропускало удары и отзывалось тупой болью под лопаткой.
— Кравцов Дмитрий Николаевич, — молоденькая медсестра в идеально отглаженной форме с улыбкой заглянула в планшет.
— Да, это я, — Дмитрий поднялся с трудом, ноги отекли.
— Проходите, пожалуйста, в кабинет сто четыре, — указала она. — Главврач сейчас освободится, и там будет консилиум по вашему вопросу.
Дмитрий кивнул, чувствуя, как липкий пот страха ползёт по спине. Денег не было совсем. Машину продал месяц назад за бесценок перекупщикам, лишь бы закрыть долги по аренде офиса, который в итоге всё равно пришлось освободить.
Полина исчезла в тот же день, прихватив его последние часы и ноутбук.
— Милый, мне нужно личное пространство, — написала она в мессенджере и заблокировала его везде.
Он шёл по коридору, стараясь не смотреть на ценники платных услуг. Операция по шунтированию стоила столько, сколько он не зарабатывал теперь и за два года.
Вся надежда оставалась на квоту. В кабинете главврача было тихо.
Анатолий Валентинович, тот самый, что когда-то спас Виктора Ильича, сидел за столом и хмуро изучал кардиограмму Дмитрия.
— Ну что я вам могу сказать? — доктор снял очки. — Дела неважные, совсем плохие. Стеноз сосудов критический, на нервной почве, говорите?
— Да, бизнес, стрессы постоянные, — пробормотал Дмитрий, вытирая лоб платком. — А что с квотой? Я не потяну коммерцию сейчас, временные трудности.
— Квоты на этот год выбраны все, Дмитрий Николаевич, — ответил врач. — Правда, есть внутренний фонд клиники для, скажем так, социально незащищённых слоёв. Решение принимает лично генеральный директор. Я передал ваше досье, так что ждём.
— Генеральный, — Дмитрий нервно сглотнул. — Надеюсь, он понимающий человек, я ведь тоже недавно был директором, наверное, найдём общий язык.
Дверь кабинета бесшумно отворилась.
— Анатолий Валентинович, вы хотели обсудить пациента Кравцова? — раздался женский голос, глубокий, уверенный, с нотками стали.
Дмитрий вздрогнул: этот тембр! Он узнал бы его из тысячи. Хотя раньше голос этот звучал иначе: заискивающе, устало, просительно. Сейчас же звучал как приговор.
Он медленно повернулся. В дверях стояла женщина. На ней был безупречный брючный костюм цвета графита, подчёркивающий стройную фигуру. Туфли на шпильке, стильное каре, лёгкий макияж, делающий серые глаза бездонными.
— Катя, — выдохнул Дмитрий, и папка выпала из его ослабевших рук, рассыпав листы анализов по паркету. — Ты... ты что, здесь уборщицей работаешь? Устроилась наконец?
Он глупо улыбнулся, цепляясь за эту мысль, как за спасательный круг. Конечно, уборщица. Ну или администратор, да кем ещё она может быть?
Она прошла к столу главврача. Катя не смотрела на Дмитрия, а как будто сквозь него.
— Екатерина Петровна, — поправил Анатолий Валентинович, вставая. — Присаживайтесь, вот снимки.
— Ситуация острая, — добавил он.
Она села в хозяйское кожаное кресло во главе приставного стола. Затем небрежно бросила на столешницу свой телефон, последнюю модель.
— Я видела снимки в электронной карте, Анатолий Валентинович, — сказала она спокойно. — Ишемия, риск обширного инфаркта в ближайшие дни.
— Катя, — Дмитрий сделал к ней шаг, губы его тряслись. — Катюша, ты что, правда, здесь работаешь? Ты можешь попросить шефа? Мне очень нужно, квоту бы...
Продолжение :