Скоро сутки, как мы с малышкой дома. Сложно представить, что когда-то я была без нее, что ее у меня не было. Сейчас половина седьмого утра. Малышка наконец уснула. Всю ночь она не давала мне спать. Мама сперва тоже вставала, ходила вместе со мной, стараясь помогать, но больше мешала. Она смотрела, как я подмываю кряхтящую малышку, смазываю маслом складки на коже, надеваю памперс, пеленаю, и губы мамы двигались, а руки вздрагивали, будто она мысленно повторяла мои движения и про себя комментировала их.
– Мама, ложись. Не волнуйся, я справлюсь. Ложись, а то я начинаю думать, что ты не доверяешь мне.
Примерно с двух часов ночи она уснула, привалившись к стенке и уткнувшись лицом в подушку, и сейчас лежит на боку, накрытая одеялом. Ее маленькое обтекаемое тело выглядит так, будто спит тюлень. Мы лежим на одной кровати, потому что у Олега в квартире больше негде спать. Сам он опять уехал к другу, чтобы нам не мешать.
За окном рассветает. Я могла бы поспать, но ночь выдалась тревожная, и я не могу уснуть. Семь раз за ночь я меняла пеленки. Каждый раз после пеленания долго не могла успокоить малышку, качала, пыталась кормить, корчась от боли. Но как только клала в кроватку, она просыпалась и плакала. Я брала ее, давала грудь и снова беззвучно стонала, стараясь не разбудить маму и засыпающую малышку. Когда я тоже задремывала, то видела мучительные, яркие своей реалистичностью, но галлюциногенные по содержанию сны.
Снилось, что я в каком-то доме с малышкой. Ей угрожает страшный человек. Кто этот человек, я не знаю, знаю только, что если он увидит ее, то захочет сожрать. Поэтому я её прячу. И забываю сама, куда спрятала. Ищу, ищу, ищу и не могу найти. Вспоминаю, что она в дальней комнате, иду туда, но ноги вязнут. Смотрю вниз и понимаю — они вязнут в крови, которая течет из меня. Выходит между ног теплыми большими сгустками, проскальзывает сквозь меня. Её так много, уже по колено. И она всё течет и течет. Я должна умереть от потери крови. Но почему-то не умираю. У меня даже не мутнеет в голове. А из груди начинает течь молоко. Я пугаюсь, вдруг всё вытечет и не останется для малышки. От испуга и пронзающей боли в соске просыпаюсь, и тут же просыпается она. Трогаю и понимаю, снова нужно менять пеленки.
– Ляг, поспи, – говорит мама.
Мы сидим на кухне. Малышка спит в комнате.
Мама приготовила обед: суп-лапшу из куриной грудки и вареную картошку. Я наелась, и теперь меня неодолимо клонит в сон.
– Ложись, я присмотрю. Она же пока спит. И ты поспи. А я помою посуду.
Я иду в комнату, ложусь на кровать и тут же проваливаюсь в темный, похожий на смерть, сон. Но скоро просыпаюсь. Быстро, рывком. Открываю глаза и вижу, что малышка лежит голенькая на пеленальном столе, болтает в воздухе руками и ногами. Мама склонилась над ней и наблюдает, как та сопит, хмурится и улыбается. И сама она тоже хмурится и улыбается. В её лице будто отражается малышка.
Налюбовавшись, мама заворачивает её в пеленку, потом еще в одну, более плотную, берет на руки и, что-то неразборчиво напевая, укачивает. Когда малышка засыпает, мама замечает мои открытые глаза, улыбается. Укладывает малышку в кроватку.
– Как тебе удается? – шепотом спрашиваю я.
– Что?
– Всё. Заворачивать, чтобы она не вытаскивала из пеленки руки. Укладывать в кровать, чтобы она не просыпалась.
– Ну, милая моя, это опыт. Я же троих вырастила. И к тебе придет, не волнуйся.
– Да, пора бы.
Из сестер я, старшая, родила последней. У Иры, средней, уже два сына, пять и девять лет, задорные, любознательные пацаны, которые часто дерутся, вернее, старший мутузит и принижает младшего. Муж Иры говорит, что это нормально, мальчики борются за иерархические места, но сама Ира, я вижу, сильно устает от их баталий. У младшей, Насти, тоже сын, ему три года, и он растет изнеженный, как цветочек, потому что родители, Настя и ее муж, практикуют воспитание без наказаний, без авторитарной фигуры родителя, эмпатичное и гибкое. Они учат сына «проживать эмоции экологично». Меня смешат эти термины и приемы, но, кто знает, может, они правы и сумеют воспитать сына так, чтобы в нем было меньше жестокости.
Как я буду воспитывать свою малышку? Сложно сказать. Возможно, никак. Мы будем просто жить, она – расти, я – прорастать. И все сильнее переплетаться друг с другом. Я стану что-то ей объяснять, рассказывать, как устроен мир, если смотреть на него моими глазами. И наверное, однажды даже смогу объяснить, как получилось так, что ее папа вовсе не ее, а другой человек по имени Рома, который случайно попал в мою жизнь, а потом закономерно был из нее исторгнут.
– Лена, доченька, я поеду, – так же шепотом говорит моя мама. – Дед там один. Да и тесно у вас. Олегу наверное хочется вернуться. Я поеду.
– Ладно.
– Ты как, справишься тут сама?
Я представляю, что останусь с малышкой одна в квартире. Нет возможности выйти за продуктами или кого-то послать в аптеку. Мне тревожно, как во сне, сюжет которого я забыла, но помню отголоски эмоций.
– Конечно, справлюсь, мам. Я же уже большая. Даже уже старая.
– Какая же ты старая. Тридцать пять. В расцвете сил. И потом, женщина взрослеет только когда у нее появляется ребенок.
– А мужчина?
– Мужчина может не повзрослеть никогда.
Я смотрю, как мама застегивает пуховик, как надевает шапку и, повернувшись в зеркало, красит губы гигиенической помадой. Мне как в детстве хочется закричать: «Мама, не уезжай. Я не смогу! Ты нужна мне!»
Но мысленно я повторяю то, чему научила во время родов акушерка:
«Могу! Могу! Могу!»
– Все, я поехала.
– Конечно, мамуль, езжай. Напиши, как сядешь в автобус. И когда приедешь домой. Папе от нас привет.
Продолжение следует...
***
Дорогие читатели! Если хотите поддержать меня, можно лайкнуть мой текст или оставить комментарий — это помогает развитию канала.
Также можно купить мои уже опубликованные книги на Ridero:
Или подписаться на мой канал в Telegram
Спасибо, что читаете меня!